Потом мы пошли по Дону. Там пошли станицы интересные очень. В одну станицу мы пришли, а там раньше делали игристое шампанское. В Цимлянскую станицу вошли. Да, так она называется. Думали – вот мы сейчас шампанского! Но мы, конечно, ничего не нашли. А у нас в батальоне были две противотанковые пушки, которые таскали два верблюда. И эти два верблюда – там чаны большие, в которых был жмых отработанный с виноградников, - и они у нас наелись его, и заревели. И не поднимешь их! Они опьянели. Командир батальона: «Это что такое?! Надо вперёд идти, немец отступает»! А верблюды пьяные.

Мне он нравился, хорошая штука. Я не знаю, какая цель была, нас с пехотой ... Едем, едем, спешились, даёшь артподготовочку-то из мин. Пехота побежала, и мы за ней с миномётами. Их бросать не будешь, нам кто даст вторые-то миномёты? В населённый пункт мы уже последними приходили, если уж прорвут оборону. Потому что артподготовка в конце войны сильная была, очень сильная, не как в начале войны. Но всё равно, наших-то убивали тоже, хоть они и брали города. Много погибло людей и в конце войны.

Мы не сразу, потому что мы были между Сталинградом и Клетской на середине. Мы прибыли туда в августе и стояли в обороне. Сталинград-от видно было, как мы стояли. Особенно когда «Катюши» бьют, так видно как расстилаются снаряды, и всё. А между Сталинградом и Клетской немцы не наступали больно-то. Основные бои были в Клетской и Сталинграде. У нас, видишь, дивизия-то ещё потрёпана была, мало людей осталось. Не знаю, из-за этого или не из-за этого – мы не успели в самый Сталинград, а попали в оборону.

Мы на самых высоких высотах занимаем место. Если высоко, то в окопе. Окоп выроешь, а стереотрубу куда-нибудь крутишь и поставишь. Она с треногой, и вот наблюдаешь постоянно, все 24 часа. Меняемся через 2 часа, глаза-то устают, что ты?! В окопе всегда находится 1 наблюдатель, а второй в блиндаже где-нибудь или в траншее под открытым небом.

Вот и записываем всё, а потом передаём по телефону. У нас связист свой был из взвода связи [нашей батареи управления].

Так, не помню где, есть статья в Уставе боевом: «Успешный бой зависит от умения солдат быстро окапываться». Поэтому где остановились, где какая передышка, задержка, значит, обязательно надо окапываться. Если позволяет время, лёжа, с колена, а если длительное время, ночное, так и стоя. Лопата всё время с собой, и окапываешься.

Вообще, это уникальный самолёт, он был предназначен только для одной цели. На нём нельзя было как, допустим, на бомбардировщике куда-то. Так у него совершенно правильное название – штурмовик. Он одномоторный, мог летать на небольшой высоте; причём, скорость у него очень маленькая, я уже точно сейчас не помню. Там стрелок-радист. У лётчика вперёд, а стрелок сидел спиной к лётчику и у него турель была, на ней стоял крупнокалиберный пулемёт. Если сзади истребитель ... Он и нужен был только для того, чтобы защитить лётчика от истребителя.

Дороги войны – страшные дороги. Сидишь за баранкой, а рядом автомат, кто знает, откуда немец вынырнет. Стали их гнать, они по лесам и побежали. А еще страшнее, когда по обочинам и немцы и наши вперемешку грудами лежат, приказ ведь был: не отступать, брать населенные пункты любой ценой, вот и шли на смерть. Где руки, где ноги, а где просто голова, танки покореженные, машины сгоревшие, копоть, гарь. Это в песне поется, что пуля – дура. В жизни-то совсем другое. Сколько парней полегло от этой пули.

Ты думаешь, люди не боятся. Это чушь. Первый прыжок я вообще без памяти приземлился. И не только я, кого не спрашивал, так почти все. Выпрыгнул и очутился на земле сразу, и все. Сначала боялся прыгать, а потом этого не боишься, земли боишься. У меня без крови не обходилось – то ухо обдерет, то щеку стропой. Ну а когда ночные прыжки пошли, не видно же, куда приземляешься. Одной ногой на кочку приземлился и все – сломал или вывих.

Весной 1942 года нас перебросили под Харьков во Вторые Просянки. И здесь шли бои не на жизнь, а на смерть. В одном из таких сражений я и еще один боец потеряли связь со своей часть. Ушли в разведку, а когда вернулись, то нашей части не оказалось на месте. Нашу часть перебросили на другую позицию. Кругом были немцы. Сдаваться в плен не хотелось. И мы, вдвоем в течение месяца, под боком у фашистов пробирались к своим. Радости не было предела, когда я и мой товарищ, разведчик, уже под Сталинградом присоединись к своим сослуживцам.

Доведенные голодом и оторванностью от жизни, почти до дикости, мы были в начале безразличны ко всему. Но пришло время, пленные стали поднимать голову и смотреть не только в землю, но и по сторонам. Медленно, но стал появляться не только голодный инстинкт, но и интерес к окружающей действительности. К этой, чужой нам жизни, в которую вбросила нас судьба. Идя на какой-нибудь дальний разъезд, мы проходили улицу этого городка «Бухгольц». И разные, но всегда опрятные и ухоженные домики городка поневоле привлекали наше внимание. Они привлекали нас почти так же, как детей привлекает игрушечный домик, рождая воображение и мечту.

Я тогда отправлял раненых партиями. Их собирали – машина пойдёт в подмосковные районы, где были госпитали, - так в них отправишь. Прихожу на утро во время затишья, смотрю. На шлюзах канала столько было крови пролито, и вся кровь оледенела. И не поймёшь – кто тут наши, кто немцы?

Все трупы заморожены, подо льдом и на льду ... Столько было раненых, ужас! Ужас! И наше население от контрнаступления сильно пострадало.

Мы корректировали огонь до тех пор, пока не перебили все укрепленные точки врага, полностью, стреляли до тех пор, пока не сравняли с землей! Враг, естественно, огрызался, потери были очень большие, только наших связистов потеряли человек пять. Кстати, к тому времени качественно изменилась техника, мы уже не на конной тяге были, как взводу управления и связи выдали два «Студебеккера». А вот радиостанции 12-РП так и не прижились, потому что враг мгновенно засекал нас и бил по точке, поэтому мы больше с катушкой на телефон бегали. Безопаснее, хотя и сложнее.

Через какое-то время санвзводу передали приказ, выдвинуться вслед за наступающими войсками, и когда мы шли по месту недавней атаки, то становилось жутко, там ногу негде было поставить, все было сплошь устлано убитыми телами. Эвакуация раненых проводилась на волокушах, так за эти волокуши чуть ли не драка была, пехота пыталась забрать их себе для подвоза боеприпасов, ведь никакой вид транспорта не мог там пройти. В разрушенном здании 8-й ГЭС, в километре от передовой мы разместили свой батальонный санитарный пункт. Раненые просили пить, а воды рядом не было, растапливали снег, чтобы их напоить. Холод ужасный, накрывали раненых ватными одеялами и шинелями, снятыми с убитых.

Мне раза три–четыре довелось попасть на сопровождение «высших лиц» или иностранных делегаций. Один раз Каганович из Москвы отправился в Среднюю Азию на поезде, другой раз охраняли болгарского лидера по дороге в Софию, и уже не вспомню, кого–то еще из «шишек» сопровождали в Будапешт... На охрану «сталинских эшелонов», следующих на Ялтинскую конференцию, меня не допустили, тут, видимо, сыграла свою роль «штрафная биография». За каждую поездку мы подписывали «подписку о неразглашении», нам в ультимативной форме запрещалось кому-либо рассказывать о том, куда мы ездили и кого сопровождали. Да, и, вообще, никто из солдат ПСН никогда ничего лишнего не говорил и не спрашивал, к этому нас хорошо приучили – всегда «язык за зубами», а не умеешь так - заплатишь за это дорого.

Очень часто немцы минировали трупы, а в населенных пунктах , так вообще, «пиши пропало», все вокруг заминировано, начиная от дверных ручек, заканчивая солдатскими ранцами и брошенным на землю оружием. Например, наши захватывают село, видят оставленный склад, стоят штабеля ящиков с консервами или со шнапсом. И сколько ты солдату не объясняй, что опасно что-либо трогать и надо подождать саперов, он, в горячке боя, обязательно схватит такой ящик, а штабель на «растяжке» - потом следует взрыв и он, и все кто рядом с ним, мгновенно отправляются к праотцам.

Я не знаю, уместно ли тут выражение - «мне нравилось в пехоте», но я в стрелковой роте чувствовал себя на нужном и правильном месте, воевать грамотно со временем научился, и, за исключением периода в штрафной роте, я, по причине своей молодости и бесшабашности, не испытывал ощущения, что являюсь «смертником», «фаршем для мясорубки» или «скотиной на бойне».

Понимал, конечно, что в пехоте не выживу, но других путей для себя не искал...

Если считать общий счет, когда я воевал в трех разных экипажах, то набирается лично моих и в составе экипажа десять достоверно засчитанных сожженных и подбитых танков и самоходок, и три, как тогда говорили, поврежденных «бронеединицы», но не подтвержденных, так как поле боя осталось за немцами, и они эти танки смогли вытащить на ремонт. Из всего этого «зверинца» считаю самым значимым уничтожение двух «фердинандов». Первую самоходку, уже воюя на Т-43/85, я подбил в районе городка Аффекен выстрелом в борт, а вторую уже на подходе к Пиллау.

Потом начали эвакуировать раненных солдат. В наших тяжелых самоходках экипажи состояли из пяти человек, поэтому нам под непрерывным пулеметным огнем на нейтральной полосе пришлось вытаскивать в безопасное место пятнадцать наших раненых товарищей. Невдалеке находился небольшой овражек, туда мы и стаскали. Потом вспомнили про Ушпика и решили тоже вытащить его тело с нейтралки. Подползли к нему, но когда старший лейтенант забирал у него документы, то ухом прислонился к груди, а он оказывается живой...

Американцы звали меня Вилли. Честно говоря, порядки в американской армии меня удивили. Там всё было на удивление просто. Юджин, например, легализовал моё пребывание в армии Соединённых Штатов следующим образом: привёл меня к своему непосредственному начальнику, капралу, и сказал ему: «Хай, Билл, этот парень будет ездить со мной». На второй день пришел капеллан поинтересоваться, какой я веры. Чтобы, типа, знать, по какому канону отпевать, если убьют. Я ответил, что христианин. Вот и все формальности. Так я стал стрелком из тяжёлого (калибр 12,7 мм, по-американски - полдюйма) пулемёта «Браунинг», установленного на металлическом шкворне в кузове джипа «Виллис».

В другой раз я пошла в разведку в Ржев: ржевские подпольщики собрали все данные, и я должна была их получить. Я была маленькая, «метр с кепочкой», пошла как сопливая девчонка. Трое суток я в склепе сидела, ждала. Февраль месяц! В ноябре я была под Москвой, а уже февраль месяц... Сидела, руки отморожены, ноги, голодная! А мальчишка, который меня встречал, кормил меня: кусок хлеба и теплая вода. Я варежки потеряла - и он мне дал, сшитые из рогожи. Таким путем и шла.

В 1942 году в часть приехал за пополнением командир батареи. Когда он зашел в столовую, где как раз находились девушки, командир обомлел! На него смотрели 17-летние, еще не оформившиеся девочки, с бантиками и на каблучках. Когда он отошел от шока, его первая фраза была: «Что я с ними буду делать? Это же дети!» - Уже после войны, спустя много лет, он нам признался, что во многом мы оказались даже сильнее, чем ребята, что он не ошибся в нас. Из Чапаевска я уезжала уже в составе 90-го отдельного зенитного артиллерийского дивизиона (ОЗАД).

В таких случаях, для того чтобы остановить поезд на рельсах обычно делали завал или ломали рельсы. Но самое главное - старались проводить диверсии как можно дальше от населенных пунктов, потому что немцы именно на них обрушивали всю свою ярость. Ведь ожесточенность партизанской войны в Югославии я могу сравнить только с положением в Белоруссии. Судите сами, за всю войну в Югославии из шестнадцати миллионов населения погибло миллион семьсот тысяч жителей... Потому что немцы никак не могли смириться с положением, когда у них в тылу действует фактически полноценная регулярная армия, и всеми силами стремились задушить партизанское движение, что приводило к очень тяжелым ситуациям.

Время на ремонт у каждого самолета было разное. В полку неисправных машин было много. Иногда ремонтировали, иногда восстанавливали. Но все-таки основная работа заключалась даже не в починке, а в замене матчасти, у которой постоянно ресурс заканчивался, и мы меняли детали. Каждый день идет какая-то замена. Но с другой стороны, при должном и внимательном уходе Ил-2 – это очень надежный самолет. Кстати, мой последний штурмовик стоит на постаменте в Москве, когда его размещали, то меня вызвали в Москву, я «Илюшу» отрихтовал, покрасил и он до сих пор как новенький стоит!

Папа уехал, служил под Киевом, маме писал, что идут ожесточенные бои, и война, по-видимому, долго продлится, немцы - это не финны. Просил, чтобы все ценное продавали, деньги не важны, главное, чтобы сохранили семью, его маму (мою бабушку) и детей.Еще в начале войны уже начинали бомбить Севастополь, мы у себя слышали отдаленный грохот. Помню, как приехали в село немцы и румыны. В ноябре 1941 года советские солдаты отступали, наш дом был расположен на верху трассы, и все было видно, как велась стрельба, отступали войска, а немецкие танки били по ним.

Это было в 1942 г., в алуштинском кинотеатре «Южный» демонстрировали какой-то фильм, двое партизан пробрались на чердак, приготовили отверстие для того, чтобы бросить в зал взрывчатку, но в этот момент захотелось киномеханику проветрить свою кинобудку, стал открывать крышку, но не может. Дело в том, что сверху на крышке стоял партизан, киномеханик поднял крик, стали партизаны отстреливаться. Немцы натаскали мебель какую-то, и подожгли кинотеатр. Один партизан сгорел, а второй освободился из пожара и спасся, это был крымский татарин Сейтхалил Аппазов.

Примерно через неделю после начала немецкого наступления дивизию окончательно выбили с позиций, мы начали отходить. Нас постоянно сверху бомбили самолеты, и меня взрывной волной так ударило, что я потеряла слух, почти ничего не слышала и не видела. Ребята меня даже привязали к себе, чтобы не потерялась. Знаете, у нас на р. Северский Донец в определенном месте была спрятана резиновая лодка, и солдаты меня дотащили до нее в палатке, представляете, я идти просто не могла, так они положили на палатку, с двух сторон ее взяли, и бежали вместе с такой ношей!

Построили по взводам. И с этого места нам надо было сделать пеший переход в 360 километров. Везти нас было не на чем, а нам надо добраться куда-то под Манчжурию. Топали мы туда день и ночь, привалы были, большой 25 минут, малый 15 минут. Спали прямо в строю, шли по 4 ряда, идешь, засыпаешь, а как столкнешься с вещ. мешком другого солдата, проснешься, вот так и шли все 360 километров. Жара, воды нет. Воду давали 1 раз в сутки на большом привале. Привозили воду на «Студебеккерах» в резиновых лодках. Мы залазили в кузов, черпали и пили до отвала, с собой набирали во флягу, потом ноги мыли и шли дальше.

Как старшина роты, я чаще всего сталкивался с проблемами доставки еды на передовую. Нужно было все приносить в контейнере вовремя, и приходилось по-пластунски ползать, короче говоря, по-всякому. Видишь, немцы выдвигаются для атаки, прячемся, кто куда, в ущелья, по кустам, по лесам и так доставляли. Тут же еще и солдаты скрываются в окопах и траншеях, а надо к ним подойти, налить ему котелок супчика, кашки. Я всегда считал, что мое дело принести еду вовремя и лично пройти в окопы, зачем солдат будет рисковать жизнью и на кухню идти за кашей?!

Победа победой, мы же добивали во время прочесов остатки Курляндской группировки немцев и отряды «лесных братьев». Война кончилась, а мы еще воевали. Особенно упертыми оставались прибалты, прятавшиеся по лесам. Мы проческу делали, а они в хуторах хоронились, как в хутора мы идем, а они в лес опять. Даже в 1947 г., перед демобилизацией, продолжали кипеть бои, в основном вокруг схронов, как-то мы были на задании, «лесные братья» устроили засаду и поубивали много офицеров.

После обучения меня направили служить в Карелию. Попал я сразу на легкий крейсер «Киров», но буквально через пару дней направили на подводную лодку, «Щ», мы ее еще «щукой» называли, это было в начале 1945 года. Был я там радистом, прослужил до конца войны, как она окончилась, еще служил срочную службу, мы на этой лодке торпедировали суда в Гамбурге. В порту стояли немецкие корабли, мы ночью подошли, торпеды отправили, а сами опять под воду спустились и домой. Когда мы ходили на задания, заранее о них ничего не знали, все было тайной, командование информировано, естественно, я же за аппаратом сидел и передавал то, что говорили. Причем все зашифровано, одни цифры, кода я не знал, соответственно, не догадывался о содержании сообщений.

Мы могли отсутствовать двое, трое суток. Мы сидим, ждем. Сначала проходит дрезина, потом бронепоезд, и лишь потом идет состав. Надо успеть все сделать в этот момент, перед составом. Иначе пойдет дрезина и взорвется. Все выверять надо было. Вот и сидишь так несколько суток. Немцы очень часто меняли расписание. Но мы все высчитывали. Были даже такие случаи, что взрывали тот поезд, который шел с фронта, и он задевал встречный. Мы же спасали наших, а эти поезда увозили добро. Их тоже надо было подрывать.

Более серьезные бои у нас начались после форсирования Тисы. К тому же наступила поздняя осень, и начался настоящий ужас. Только представьте себе такую картину: холодно, слякоть, день и ночь моросит дождь, окопы быстро заливаются водой, а мы должны просидеть в них целые сутки... Затем нас, правда, выводили на сутки в близлежащее село: обогреться, обсушиться, поспать, поесть и потом опять на сутки в окопы. Вот такой фронтовой вахтовый метод.

Воевать все время было трудно. Немцы бились до последнего. Но в 1942 году, когда отступали, тогда труднее было. Скажем, под Ржевом. Мы выкладывались полностью, но не в наших силах было победить, поэтому мы не могли Ржев взять. И, конечно, было труднее еще и психологически. А когда наступать стали, уже само это наступление, оно, конечно, воодушевляло. «Наша берет!», - а это очень важно, когда наша берет. Скажем, под Ржевом мы трудно воевали. А когда в Сталинград нас перебросили, и мы стали за отступающим немцем наступать, мы уже вперед идем, тут у нас как-то подъем такой.

Вот так нас осталось всего шестнадцать человек, но я считаю, что этого вполне достаточно, там больше и не нужно. Потому что когда идешь на опасное задание, то нужно быть уверенным в своих товарищах на все сто процентов, а для этого желательно со всеми очень хорошо познакомиться, по-настоящему прочувствовать друг друга. А когда во взводе тридцать человек, такой сплоченности уже не добиться.

Начштаба достал пистолет и постучал по броне. Открылся люк, и оттуда высунулась голова танкиста. Начштаба представился и скомандовал: «Вы нам приданы? Мы идем в атаку. Двигайтесь вперед! Мы пойдем за вами». Голова из люка ответила: «Да, мы вам приданы. Но нам приказано беречь матчасть и поддерживать вас только огнем. Вы идите впереди, а мы будем двигаться за вами».

Технику надо было беречь. Танков было еще мало, а солдат все еще много.

К 1942-у году, кроме авиации немцы подтянули артиллерию самого большого калибра и начали периодический обстрел «Марата». Причём было так: Наши артиллеристы уже знали все точки на «Ломоносовском» фронте, и немцы, конечно же, знали расположение кораблей. Пристрелялись они к «Марату» очень здорово. Особенно мы опасались ясных дней. Вроде так всё тихо, хорошо, и вдруг бабах, бабах, бабах! Прямо без пристрелки. И обязательно на корабль попадёт один–два снаряда. Было очень много попаданий и потерь было много. Начнётся обстрел, бабах и рядом человека убило... А я вот прошел. У меня был принцип: пускай оторвут голову, но ни в коем случае не руки и не ноги. Под влиянием этого я голову не прятал, а ноги прятал.

Мы всегда стреляли «вторым зарядом». Объясняю: снарядные гильзы с завода поступали начинённые порохом. Он был в пучках обшитых материей. В каждой гильзе было по два пучка или «картуза», как их иногда называют. Сверху гильза была закрыта картонной крышкой, залитой парафином. Мы вынимали крышку и вытаскивали один пучок. Это называлось: «второй заряд». А если не вынимать - то «первый заряд». Чем больше пороха, тем дальше летит снаряд. Мы стреляли недалеко, только по вражескому переднему краю. На расстояние полутора-двух километров. Поэтому много пороха нам было не нужно. Лишний порох мы складывали в освободившиеся ящики из-под снарядов, возвращали обратно в тыл, и после он использовался для нового заряда. Стреляные гильзы так же отправляли на завод.

В середине мая 1945 года, выписавшись из госпиталя в городе Ченстохове, я был направлен для прохождения дальнейшей службы в Советскую Военную Администрацию в Германии. Первым моим пунктом была Участковая Военная Комендатура в очень красивом городе Грефенхайнихен (Саксония).

Огнемёты наши не были установлены – их не к чему было прикрепить, а незакреплённые они при взрыве выворачивались, поливая огнём своих. Автоматы отказали из-за песка, которым было всё засыпано во время артподготовки. Для защиты у нас остались одни руки, немного винтовок и, главное, ручные гранаты, которых мы завезли почти в неограниченном количестве – по 2-3 ящика на каждого солдата. Они нас и спасали. Спасал нас и песок: немцы выпустили на нас десятка полтора танков, но они застряли в песках и могли лишь вести обстрел наших позиций.