Дороги войны – страшные дороги. Сидишь за баранкой, а рядом автомат, кто знает, откуда немец вынырнет. Стали их гнать, они по лесам и побежали. А еще страшнее, когда по обочинам и немцы и наши вперемешку грудами лежат, приказ ведь был: не отступать, брать населенные пункты любой ценой, вот и шли на смерть. Где руки, где ноги, а где просто голова, танки покореженные, машины сгоревшие, копоть, гарь. Это в песне поется, что пуля – дура. В жизни-то совсем другое. Сколько парней полегло от этой пули.

Ты думаешь, люди не боятся. Это чушь. Первый прыжок я вообще без памяти приземлился. И не только я, кого не спрашивал, так почти все. Выпрыгнул и очутился на земле сразу, и все. Сначала боялся прыгать, а потом этого не боишься, земли боишься. У меня без крови не обходилось – то ухо обдерет, то щеку стропой. Ну а когда ночные прыжки пошли, не видно же, куда приземляешься. Одной ногой на кочку приземлился и все – сломал или вывих.

Доведенные голодом и оторванностью от жизни, почти до дикости, мы были в начале безразличны ко всему. Но пришло время, пленные стали поднимать голову и смотреть не только в землю, но и по сторонам. Медленно, но стал появляться не только голодный инстинкт, но и интерес к окружающей действительности. К этой, чужой нам жизни, в которую вбросила нас судьба. Идя на какой-нибудь дальний разъезд, мы проходили улицу этого городка «Бухгольц». И разные, но всегда опрятные и ухоженные домики городка поневоле привлекали наше внимание. Они привлекали нас почти так же, как детей привлекает игрушечный домик, рождая воображение и мечту.

Очень часто немцы минировали трупы, а в населенных пунктах , так вообще, «пиши пропало», все вокруг заминировано, начиная от дверных ручек, заканчивая солдатскими ранцами и брошенным на землю оружием. Например, наши захватывают село, видят оставленный склад, стоят штабеля ящиков с консервами или со шнапсом. И сколько ты солдату не объясняй, что опасно что-либо трогать и надо подождать саперов, он, в горячке боя, обязательно схватит такой ящик, а штабель на «растяжке» - потом следует взрыв и он, и все кто рядом с ним, мгновенно отправляются к праотцам.

В другой раз я пошла в разведку в Ржев: ржевские подпольщики собрали все данные, и я должна была их получить. Я была маленькая, «метр с кепочкой», пошла как сопливая девчонка. Трое суток я в склепе сидела, ждала. Февраль месяц! В ноябре я была под Москвой, а уже февраль месяц... Сидела, руки отморожены, ноги, голодная! А мальчишка, который меня встречал, кормил меня: кусок хлеба и теплая вода. Я варежки потеряла - и он мне дал, сшитые из рогожи. Таким путем и шла.

Победа победой, мы же добивали во время прочесов остатки Курляндской группировки немцев и отряды «лесных братьев». Война кончилась, а мы еще воевали. Особенно упертыми оставались прибалты, прятавшиеся по лесам. Мы проческу делали, а они в хуторах хоронились, как в хутора мы идем, а они в лес опять. Даже в 1947 г., перед демобилизацией, продолжали кипеть бои, в основном вокруг схронов, как-то мы были на задании, «лесные братья» устроили засаду и поубивали много офицеров.

В середине мая 1945 года, выписавшись из госпиталя в городе Ченстохове, я был направлен для прохождения дальнейшей службы в Советскую Военную Администрацию в Германии. Первым моим пунктом была Участковая Военная Комендатура в очень красивом городе Грефенхайнихен (Саксония).

Огнемёты наши не были установлены – их не к чему было прикрепить, а незакреплённые они при взрыве выворачивались, поливая огнём своих. Автоматы отказали из-за песка, которым было всё засыпано во время артподготовки. Для защиты у нас остались одни руки, немного винтовок и, главное, ручные гранаты, которых мы завезли почти в неограниченном количестве – по 2-3 ящика на каждого солдата. Они нас и спасали. Спасал нас и песок: немцы выпустили на нас десятка полтора танков, но они застряли в песках и могли лишь вести обстрел наших позиций.

Был такой у нас щуп, длинная тонкая палка - к ней из немецких шомполов делали наконечник, и заостряли его как иглу. И вот мы ползем и прощупываем. Мины обычно на 8-10 сантиметров закапывали: если глубоко закопаешь, то взрыватель не сработает. Это легко обнаруживается, а в снегу еще проще. Прошли 20-метровую ширину, и обозначили флажками: справа, слева. Потом еще проползли метров 50-100, мин нет. Немцы видят, что мы ползем, ищем мины, и из пулеметов, минометов по нам строчат, бьют. Кого ранило, кого убило...

Всё шло по задуманному плану. Ольга устроилась на жительство у одной старушки недалеко от Кричева. Василёк выполнял роль связного между ней и нами. Мы с Николаем прочно осели у Филиппа. Ночь проводили в доме, а с рассветом переходили на сеновал. Там для меня с утра начиналась напряжённая работа. Дневных часов едва хватало, чтобы подготовить текст очередного сообщения, зашифровать его, развернуть рацию и провести сеанс радиосвязи с центром.

Каждый литовец в первые послевоенные годы сам выбирал для себя - на какую сторону встать, какую баррикаду выбрать, или просто соблюдать нейтралитет или демонстрировать лояльность к новой власти, но большинству литовцев не нужна была никакая война, народ просто хотел спокойно жить. Начиная с 1950 года даже в сельских районах, в глубинке, поддержка местным населением лесных бандформирований постепенно сошла к нулю, люди устали воевать, находиться между двух огней, терять родных и близких, жить в напряжении... 

Меня определили на Центральный фронт, форму выдали, правда, не сразу, пришлось в гражданском походить, зато очень хорошую. Я все время была рядовой, только к концу войны присвоили звание лейтенанта. Мои задачи оказались следующие: привозят нам мешки с почтой, мы их расфасовываем, т.е. сортируем по номеру полевой почты военной части. Потом эти же мешки, но разложенные по полевым почтам, развозим на машинах. Распределялись мы прямо перед отправкой. И так я проработала всю войну.

Был и такой случай. Одному из взводов нашей части было приказано протянуть связь в один из пунктов, вот наши связисты начали орудовать, чтоб быстрее выполнить задание, вдруг увидели, что встречно им тянут связь немцы, а немцы увидели, что наши встречно им тянут. Прежде, те и другие, растерялись, а затем сообразили и быстро стали сматывать кабель, они свой, а наши свой. Перестрелки не было. Разошлись, как говорят, по своим местам.

...Иногда ночами я не спал совсем, открывал глаза и видел этого мальчонку, его небольшую голову на длинной шее. Парнишка бежит к нам, шинель болтается на нём, видно, что бежать ему трудно, сапоги велики. Он хлюпает по грязи, а комроты орёт: - куда бежишь, сволочь! Куда, мать твою...

- А я вижу: он не сволочь! Он ещё ребёнок. Его взяли у матери и сразу на передовую. Здесь его гнали в атаку, а он ребёнок, он испугался! Он видел, как умирают ребята вокруг, и он испугался...

И вот 1-го или 2-го ноября мы начали строительство, ничего же нет, вода в Сиваше соленая, еще более соленая, чем везде, температура воды не больше 8-10 градусов, мы делали сваи и все для того, чтобы подготовить опоры моста, но ничего не получается, они уходят в Сиваш и все. Сколько не мучились, не получается, тогда пришла идея разобрать узкоколейку в Херсонской области, которая служила для перевозки огромной массы зерна колхозов, чтобы делать это не на машинах, а прямо по железной дороге, и через полобласти от элеваторов шла узкоколейка.

Один раз мы получали большое пополнение лошадьми, потери у нас большие, и из Монголии привезли маленьких, выносливых, но диких лошадок. По 2-3 солдата из вагона получали лошадь, так много было надо, чтобы ее удержать. После этого тренировали монголок еще полмесяца рядом фронтом, а потом на них мы долго воевали. Солдаты снег тягали ногами, потому что ростом эти лошадки были как ослы, может, чуть-чуть больше, но выносливые и неприхотливые, они даже зерно не ели.

В блокаду с продуктами было не то чтобы строго, а строже не может быть. Я всё пережила без ошибочки. Кто-то из командиров приходил проверять правильность закладки продуктов. И просто приходили, кто хотел пожрать, кто хотел обмануть на чём-нибудь... Голод не тётка. Вот один солдатик из новеньких пришел, я его никогда не забуду, он так плакал, он так кусочек хлеба просил... Ну что, я от себя кусочек хлеба отломила, ему дала. Сама голодная и он голодный. Были случаи, когда солдаты умирали от истощения. Но даже попыток кражи продуктов не было. Танкисты себя не позорили.

Высадились где-то в 4 часа утра, кучно, еще во мгле все отделение при помощи сигналов из фонариков быстро собралось вместе, и сразу за нами с двух "дугласов" были сброшены другие бойцы взвода. Но никакой лесополосы поблизости не было, мы находились на открытом свекольном поле, и где-то вдали на рассвете мы увидели деревню. С нами находился замполит, капитан Топанов, он приказал немедленно окопаться и занять круговую оборону. Мы стали ждать, когда в небе появятся самолеты с десантом.

Дальше части пошли в наступление, у меня появились задачи по проведению дегазации местности, хорошо помню, как я всегда выезжал вместе с машиной как помощник комроты. В моем распоряжении была вся техника, отправлялись на задание на специальной машине, рядом шофер сидел, а я давал команды, когда он ошибался, то сам брал руль и показывал, где и какая скорость должна быть, чтобы разбрасывать реактивы, здесь очень важно сделать все правильно, а иначе результата не будет.

Мы же на своем участке наиболее часто мины разминировали. Тут быстро ничего не получалось, работа опасная, особенно при разминировании противопехотных, у них усики были с натянутой проволокой, ее зацепишь, мина сразу подпрыгивает и срабатывает в воздухе, там надо ложиться сразу, когда слышишь стук, а иначе она подлетает на 1-1,5 метра и всех стоящих поражает. Но самыми опасными были...

Что уж говорить, очень часто я попадал под обстрел авиации, она нас в большинстве смертельных случаев и доставала нас. При этом под артиллерийский обстрел попадали чаще, авиация редко обстреливала грузовики, но зато метко. Когда самолет летит, тут уж сам ориентируйся, надо самому или резко притормозить, или увеличить скорость, мне приходилось...

Саперы эта особая категория людей. Сапер никогда машинально не станет открывать дверь в доме, в только что захваченном нами населенном пункте. Он обязательно все осмотрит и "обнюхает", и только потом решит, стоит ли открывать, да и то, привяжет кусок провода , отойдет на безопасное расстояние и рванет за шнур . Обычный неискушенный пехотинец топает по земле глядя только вперед, а настоящий, опытный сапер всегда смотрит под ноги, замечая любую деталь: где земля иначе утрамбована или свеженасыпанная. Где подозрительная возвышенность грунта, или, наоборот, впадина, где нарушен земляной покров, где валяется кусок проволоки, а вдруг растяжка.

Недалеко от берега было село, от которого осталась одна хатенка, располагавшаяся на самой окраине. И там Брежнев размещался, он собрал политработников на совещание, также был приглашен командный состав, командиры частей, а я как руководитель группы чекистов. Брежнев давал установку, как помогать и сохранять бойцов, как правильно ставить задачу о нападении, проведении боев, чтобы меньше было жертв. Главное, относиться к воинам очень добросовестно, внимательно, особенно со стороны командного состава, потому что некоторые любили так командовать: пошел и все. А надо, чтобы правильно ставилась задача ведения боя.

Выясняется, что никаких "драпальщиков" и в помине не было, а дело было так - комбат разрешил части легкораненых бойцов отойти к полковому медицинскому пункту, и после получения мед. помощи большая часть этих солдат снова вернулась в окопы и продолжила бой. Одним словом, типичный "особистский поклеп", с которым мы сталкивались многократно. И я решил допросить "смершевца", который первым доложил о ЧП. Но чтобы допросить "особиста", требовалось разрешение начальника отдела контрразведки армии, а они своих "в обиду не давали". Но я добился такого разрешения, и когда прояснилось, что весь доклад "смершевца" был сплошной ложью, то написал рапорт и передал его начальнику СМЕРШа нашей армии. И этого "сигнализатора" выгнали из "особистов" в строй.

В июле совершили марш и недалеко от Прохоровки сосредоточились в оврагах. Замаскировали машины сжатой пшеницей. А на рассвете начался бой. Ну, мое дело вести машину. Командир стрелял. Потом сказал, что подбили две машины Т-III. А вскоре и нам угодили в бок. Танк моментально загорелся, мы все выскочили, как ошпаренные, спрятались в воронке. Остался я безлошадным и вернулся к себе в противотанковую батарею. Тут же мне дали полуторатонный "Шевроле", пушку 57-мм противотанковую и так я гонял гансов по полю до конца войны.

Нас постоянно обстреливали. Вы же знаете, что было с Малой Землей, там каждый метр простреливался. А мы были в лесу, и по нам строчили без конца. Мы старались не выдать себя, все было замаскировано. Мы ветки ломали, и все закрывали, чтобы нас не было видно. Там все время летели снаряды. Днем показываться было нельзя. Мы там, собственно, в пещерах жили. Повыкапывали себе землянки, и там обитали. В пещере сделали кухню, чтобы себя не обнаружить. Только ночью зажигали костер и то в пещере.

Но моя радость недолго длилась: капитан предложил мне быть ППЖ. Бывало, куда-то надо ехать, а у него стол накрыт. И вот раз мы сели, попили чай, и тут он мне такое предложил. Я говорю: "Будем жениться и замуж выходить, когда война закончится". А он говорит: "В таком случае я машину сам умею водить. Катись к такой-то матери!" Ну, раз я не нужна, то я взяла и оставила машину у его дома, а сама ушла, и воду не слила. Был 40-градусный мороз, радиатор замерз, машина пропала. Мне же надо за это наказать - ну и меня подальше направили, уже в действующую армию: в минометный полк на Финляндскую границу, на оборону Ленинграда.

К тому времени у нас уже сложился очень сплоченный коллектив, все были как свои. И начались такие разговоры: "Мы же на фронт едем, а ты ребенка с собой везешь: Что же ты делаешь?.." И вы знаете, мне, будто по голове стукнуло: Действительно, что же я делаю?!. И на какой-то станции я вдруг выскочила из теплушки и кричу мужу: "Подай мне ребенка!.." Он, конечно, растерялся от такого моего поведения, а уже второй гудок: Гриша только успел мне подать дочку, и состав ушел: А я осталась на этой маленькой станции, даже названия ее уже не помню, с грудным ребенком безо всего: без вещей, без документов, без продуктов: Куда идти, что делать?!..

Каждый день в 6.00 подъем и прямо на конюшню. Целый час драишь лошадь. Потом повел на водопой, дал овес или сена. К 9.00 идешь на завтрак. К нам на проверку в нашу дивизию Рокоссовский и Буденный приезжали. Буденного я не видел, а Рокоссовский мне за отличный вид лошади и экипировки благодарность через эскадронного передал. А в боевой обстановке, там вместе с конем спишь.

Сын "врага народа", стройбат в 1941, фронт в пехоте ПТР, ранение, курсант артучилища, командир взвода курсантов, под конец войны вырвался на фронт...

Были каникулы, но мы работали вместе с взрослыми в поле, косили пшеницу, и видно немцы приняли нас за армейское подразделение, потому что недалеко от нас начали рваться снаряды: вначале  недолет, потом перелет, слева, справа… Люди в ужасе закричали «Война!» Нам дали команду распрячь лошадей, и мы все с криками побежали в село… Я даже не могу вам точно сказать, кто нас обстрелял, потому что от нас до границы достаточно далеко, но точно помню, что это был самый первый день войны, т.к. в тот момент, мы о начале войне еще ничего не знали, но видели, что снаряды прилетали со стороны Кодымы.

В батальоне осталось всего двадцать человек. На меня  идут два танка. Прошу разрешение на отход». А Шубаков в ответ –«Держись!  Отступление – это  невыполнение приказа Родины! ». Через  полчаса Баринов погиб. Через  восемнадцать лет после этого события мы встретились с Шубаковым, вспомнили этот  эпизод, и  уже полковник и  начальник отдела кадров Академии Генштаба Советской Армии Макар Фомич Шубаков сказал, что он не мог, просто не имел права дать тогда  приказ на отступление... Мы помянули Баринова...Жаль, что все так сложилось... Проклятая война...

Первый раз я прыгнул спокойно, а на втором прыжке был мандраж. Позже начались прыжки со вторым, запасным парашютом. Прыгали с оружием, штык винтовки  обмоткой привязывали к стволу. На прыжки  с самолетов , мы отправлялись пешим маршем, на аэродром, находившийся в 25 километрах от нашего лесного лагеря. Все снаряжение и оба парашюта, основной и запасной  – всего 45 килограмм – тащили на своем горбу.

16-го декабря  бригада пошла в атаку на немецкие позиции. Так  снова для меня началась война, Бои за Миллерово , Шахты, станицы Ильинка и Калитвенская ,  тяжелые схватки под Ворошиловградом. Продвинулись по донским  степям  на 400 километров до  города Каменск. Наш корпус, особенно танковые подразделения,  нес колоссальные потери, его использовали для прорыва   немецкой обороны, но сам корпус в прорыв  в немецкий тыл не входил. Некому было уже идти.

Прихожу в кабинет к новому начальнику КЭЧ майору Минаеву.  Он предложил мне остаться на «брони» и не идти в армию. Я ответил –«Хочу воевать с немцами! Мне «бронь» не нужна!».

Каменный мешок, который никогда не отапливался, пол залит водой  по щиколотку. Закрывали в карцер на трое суток, на хлеб и воду. Лечь было невозможно, и приходилось стоять  на ногах три дня, без сна, опираясь на холодную стену. Мне это «сомнительное удовольствие» пришлось испытать.

До мельчайших подробностей помню ночь перед наступлением немцев. На удивление,  нас в эту ночь в разведку не посылали. Мы обрадовались, намеревались отоспаться в своей землянке, но спать нам не разрешили. Вместе с тысячами других людей, находящихся в окопах, на огневых и исходных позициях,   на наблюдательных пунктах – мы тревожно вслушивались в ночную тишину и чего- то ждали…

Поднимали «колбасу» всего на 400 метров, а иногда и ниже, хотели успеть  пропустить всех десантников через «прыжковый конвейер». Многих «колеблющихся» просто выталкивали из  корзины аэростата, но мне хватило духа сделать первый прыжок  без  помощи  пинка «вышибалы» - инструктора. Сделали по 5 прыжков с аэростата, потом начались  десантирования с самолетов «Дуглас». Говорили,  что будем прыгать с 2.000 метров, но почти всегда нас выбрасывали  с высоты меньше полутора километров.  Прыгали много, я  сделал  примерно 25 прыжков.

Утром, переправившись на берег, мы шли по городу шумной ватагой. Горожане смотрели на нас с удивлением и осуждением. Мы еще не знали, что началась война, поэтому нас удивляло их недружелюбие. Мы поняли все только тогда, когда шедшая нам навстречу женщина спросила нас: «Ребята, вам весело оттого, что война началась?» Мы срочно вернулись в часть, где уже шел митинг. Так мы узнали, что началась война.

Тогда же я страшную вещь видела. Там в парке было, большое бомбоубежище. И что вы думаете, куда попала одна из бомб? Прямо в двери!

Подробности я не видела. Но очевидцы говорили, крышка бомбоубежища поднималась, выбраться пытались. Все там остались… Потом покойников выносили – задохлись все.

А мне довелось таскать трупы немцев в Паланге, на берегу.  Это уже в конце войны было.

Немецкие самолёты были вооружены до зубов. Он на парашюте спускается, у него пистолет и пулемёт есть. Его ещё и поймать не просто на нашей земле. А у нас что? Ничего не было.

Был у меня солдат. Медалью награжден "За боевые заслуги", и покончил как говориться самоубийством. В смысле… Отвели нас на отдых, а лошадей-то не было, и мы пешком шпарили на отдых. А идут машины ночью туда сюда, и он решил на машине подъехать. Прыгнул и сорвался, и чека из гранаты… Мог бы он выбросить. Это теоретически, конечно… А он опять прыгнул, и что… прикрыл

Я уже встала, одна нога в сапоге, а другой ступить не могу и поднять не могу. Кузнец говорит, что за лошадью сходит. Я отказалась, и ночью метров 500 ползла до землянки на коленках. А в Мурманске камень один, если дождь, то все заледенеет.

Никакой воздушной тревоги не было! Выскакиваем из своего барака, вышли за территорию и направились к Днепру. Кругом висят «люстры» - осветительные бомбы и видно, все как днем, даже ярче. Немцы могли бросать бомбы совершенно прицельно. И это освещение, кстати, пугало больше всего. Очень мы тогда ощущали свою полную беззащитность.

Я даже под Сталинградом не видел такого жуткого убийственного огня.Мы постоянно вели бои за расширение плацдарма и укрепляли стыки.Только в ноябре на плацдарме наступило относительное затишье...

Очень многие события случившиеся  на черноморском театре военных действий произошли непосредственно на моих глазах и я многое еще хорошо помню, но я не уверен, что сказанное мной потом не извратят  так называемые «историки  и журналисты», и не изобразят все в черном цвете…

Тут пошли немецкие танки, а за ними пехота. Мне дали приказ открыть огонь. Рядом был подбитый танк. Я до него с пулеметом добежал, но не успел еще ленту заложить, как вдруг сзади снаряд разорвался. Меня ранило в подколенную чашечку, но недалеко окоп был, и в него пополз. Потом кричу, что ранило меня. Крови натекло пол сапога, мне кричат возвращаться. И все таки я приполз обратно...

А у меня уже человек 15 раненых, один мальчик сидел раненый в обе ноги. Я развернула машину, - и в обратную сторону, там когда-то были ворота, - там шлагбаум, доски, и я по этим кочкам, как газанула! ЗИС-5 большой, все эти заборы мы пролетели, - раз, и выехала! Дорога, никого нет, безопасное место, я проехала метров 50, остановилась, вышла из машины, - думаю. У меня сердце бьется. Я даже сама не поняла, как я это все сделала. «Батюшки, что же мне больно-то?» А у меня бок прострелен! Я не чувствовала. Когда повернулась, полна гимнастерка крови. Я видела, бежал фашист и стрелял. Ведь не стрелял по колесам, а стрелял по кабине, чтобы шофера убить. Мне за это дали Орден Славы.

Самое страшное за время войны я увидел в Люблине, где в десяти километрах от города был огромный концлагерь Майданек. В лагере стояли большие бараки, в которых одновременно содержалось несколько сотен тысяч заключённых. Когда наши войска вошли в город, немцы поспешили бежать из лагеря. И вся огромная масса бывших заключённых в полосатых робах вышла на территорию Люблина. Сотни тысяч голодных, изнеможённых людей – жуткое зрелище.

Раньше ведь машины не отапливались, в кабине холодно было. Окна замерзают. Стекло протрешь солью едешь вот так. Когда война началась, то «русские ваньки» делали маскировку – трубу подцепляли на фары. Едешь и ни черта не видишь. Это очень было тяжело, глаза я испортил. 12-сантиметровая щель в палец толщиной и все. Вот это было тяжело. Разве видно небо?