Лицо обгорело. Очки спасли глаза. Смотрю, тряпки горят - остатки комбинезона. За что не тронешься, все больно... Глядь - сноп огня мимо меня пролетел. Оказывается, фрицы расстреливать начали. Их там было десять штук. Я - двоих, и Володя шел в атаку... Но минимум семь осталось... Снаряды пролетели, а он опять заходит. Три атаки, пока я висел на парашюте, он произвел. Несколько строп разбил... Мне страшно стало еще и от того, что, оказалось, что я падаю как раз на дорогу с Тарту на Таллинн. Ее как раз штурмовали, там машины горят... Слева фольварк, справа - болото. И у фольварка целая толпа немцев.

...Попасть в "перегонщики" не считалось зазорным, мало кто сейчас знает, что в войну существовали еще перегоночные дивизии на Севере, в Мурманске, и на юге , на Каспии, переправлявшие самолеты, полученные от союзников, на фронт. Кроме этого были перегоночные полки на авиазаводах, отдельные полки в Свердловске, Казани, в других местах, да и в самой Москве. Это был, без преувеличения, опасный и каторжный труд, которым занимались тысячи летчиков...

В этой командировке мы задержались, выполняя всякие задания, около месяца. В это время в полк прибыло новое пополнение, я об этом не знал. Подходя к Аэродрому Тушино, на радостях сделал такие выкрутасы: на виражах крен 900, заход на посадку с полупереворотом, шасси выпустил после 4 разворота (надо после третьего). Пополнению сказали, что сейчас подлетает группа и в ней ваш командир Лепеленко. "Посмотрите, как летают "старики"!". Я сел идеально, прямо у "Т" и очень мягко. Потом за эту "мягкую" посадку дали сутки Ореста на гауптвахте. Сидеть не пришлось - снова на задание.

Мы придумали в эскадрилье, чтобы дважды не выходить на объект, такой тактический прием: "фотографирование с крена". Это значит первый снимок объекта сделал планово, потом чуть-чуть одно крыло поднял... А между снимками восемь-девять секунд. Получалось двухмаршрутное площадное фотографирование. А потом уже к концу войны, я уже настолько освоил этот прием, что за один заход выполнял трехмаршрутное фотографирование. И потом, когда наши фотограмметристы делали планшет, было очень интересно смотреть. Как будто три самолета фотографировали.

Что характерно, у нас в полку не было лётчиков, летавших ночью, но во время окружения минской группировки мы совершали вылеты до одиннадцати часов вечера. Я специально отобрал группу из ребят, которые могли ориентироваться в сумерках. И вот, мы делали за день 4-5 вылетов, а потом вечером, когда начинало темнеть, ещё один вылет. Садиться, правда, приходилось уже в полутьме. Один раз мы возвращались с вылета так поздно, что по краям взлётной полосы наши техники даже расставили кастрюли и другие ёмкости с подожжённым маслом, чтобы мы не промахнулись при приземлении.

И вот я смотрю: лечу в Дунай, в этот правый рукав. И у меня мысль: перед войной шел фильм: "Большой вальс" про Штрауса. Мы, пацаны, мечтали: "Эх, посмотреть бы на этот голубой Дунай, хоть одним глазом!" И вот думаю: была у меня - дурака мечта, и вот сбылась сейчас - придется купаться в этом самом Дунае в декабре... Да и ни черта он не голубой, а скорее даже свинцовый... Но смотрю, меня несет на остров. И я тогда, чтобы меня вынесло на остров, давай дальше скользить.

Воздушные бои у нас начались в 1941 году еще до начала войны, над аэродромом Дубно, над Луцком. Над границей все время ходили чужие самолеты. Была очень сложная обстановка — было запрещено по нарушителям огонь открывать. Я помню: наш штурман полка даже не сбивал одномоторный разведчик-нарушитель, а просто около него ходил и постреливал так, чтоб только не дай Бог его не подстрелить. В результате летчик немецкий пережег свой мотор и сел на вынужденную на нашей территории. Нашего летчика куда-то забрали, как провокатора.

Мое мнение, я много в боях был. У меня двадцать пять воздушных боев. Я считаю, что самый лучший истребитель Второй Мировой Войны был «Мессершмитт 109 2G». У нас, в основном, были, как их немцы называли «Русфанер». «Як» ведь наполовину деревянный. И только когда «Як-3» появился, можно было сравниться с «Мессером». А у «Мессера» двигатель мощный. Он всегда, выше зараза… А раз выше, то у него скорость.

Вышли они на линию фронта, туда перешли. И Граф там был парой, говорят, что Граф в воздухе. Ну, Камозин, он что хорошо, так он видел далеко очень. Вот, с ним летишь, он говорит: «Вон, пара «Фоккеров»», смотришь – и нигде не видишь. Это потом уже, позднее, появляется пара. У него дальнозоркость была хорошая. А в авиации так: кто первый увидел, тот и побеждает.

Ну что тебе сказать о войне? Особо героического я там не видел и сам ничего такого не творил. Храбрецов особенных я тоже не встречал, но и отчаяния и паники не наблюдал. Мы просто выполняли разнообразную, опасную, постоянную работу. Отступали, потом начали медленно наступать. Мы так не думали: «Вот скорее бы кончилась война!» Просто работали. Перед самой победой летали мало. Все знали, чувствовали, что должен быть конец войне. Люди были рады, что конец войне, конец страданиям. Вот она кончилась, а что делать-то? Мы научились воевать, летать. Научились все выжимать из самолетов. Дальше-то что? Месяца полтора просто болтались. Потом начали организовывать полеты….

Снова десять тысяч футов набрал. Думаю: "Надо испытать на штопор". Ну и начал, как мне показывали, как завернул его в штопор, раз виток - вывел. Вообще-то говорили, что "Киттихавки" строгие. Но я сразу вывел. Опять набрал высоту. Правую ногу раз - до предела, как положено. Бух - в штопор.…

За один день я изучил самолет, на следующий день сделал три тренировочных полета, и после небольшого перерыва в этот же день вылетел в паре с летчиком Насоновым на прикрытие Ленинграда. Минут через тридцать я заметил вражеский бомбардировщик «Юнкерс-88», идущий от Кронштадта к Ленинграду на высоте 4 000 метров. У меня высота была 7 000 метров, и я отвесным пикированием пошел на перехват бомбардировщика, который, не дойдя до Ленинграда, развернулся и пошел в направлении Стрельна, и далее на запад вдоль берега Финского залива.

Ну, это же война… Какие там правила… Хороший враг – мертвый враг.

И вот в субботу 21 июня мы отлетали, к вечеру полеты закончились, и нам сообщают: «снять оружие и ящики с боеприпасами, и хранить их отдельно». Это же идиотство! Мы все были взволнованы.

И как только я это сказал, смотрю, по плоскости идут шнуры…. У немцев были белые трассы. У нас были красноватые, розовые трассы, а у них - белые. Пламя сразу появилось... Помню, подумал: «Вот как люди погибают: самолет горит, а я в кабине сижу».

Мы взлетели, и так получилось, что идет группа, девятка, - и наша четверка. Таран получился на встречных курсах. Я стрельнул, ничего не получается, и я чуть крен дал, - и «Юнкерсу» крылом и мотором задел плоскость. У него плоскость отлетела. Тысячи на две я его стукнул, метров 800 мы падали вместе. Потом я вывел машину. Рули слушаются, мотор, конечно, не работает, потому что винт погнут, редуктор полетел от удара.

Во время барражирования вместо бомбардировщиков, которых мы ждали, появились “мессера”. Они так неожиданно появились, что мы их прозевали. Я как ни старался смотреть вокруг, все же они нас первыми обнаружили и обстреляли. Конечно, нам тут нужно было выкручиваться. Ведущий, Нико-лай Дубинин, закричал: «Держись!» Нужно было удержаться. Он уже выпутался, вышел из боя.

Меня всегда удивляло, почему так мало было приборов. Даже и после, на ЯК-7Б, так и не появился  авиагоризонт. А у немцев давно стояли эти приборы. Прибор этот пилоту крайне необходим. Вот, к примеру, стояли мы под Артемом, там угольные шахты.  Как-то звеном ночью должны были лететь. Мне задание, догнать и пристроиться слева к ведущему. А я огонь шахты принял за навигационный огонь ведущего. Стал снижаться, попал в пелену дыма от горящей шахты, чуть не врезался.

19 апреля 1943 года рано утром мы полетели на штурмовку кораблей противника. Я держался за ведущим, была сильная облачность. Всё внимание было сосредоточено на соблюдении курса. Внезапно меня атаковал «мессер» и, обернувшись, я увидел его - не помню на каком расстоянии, но этот момент я запомнил очень хорошо. Он был очень близко, летчика я видел в лицо, оно показалось мне крупным, уже не молодым... Я смотрел как винт «мессершмитта» вращается всё медленней и медленней – он его «прибрал», наверное, боялся столкнуться со мной. Помню, кок винта у него был то ли жёлтый, то ли красный…

Финны дрались очень хорошо. С ними было намного труднее вести бой, чем с «мессерами», поскольку самолет у них был такой же маневренный как у нас, и бой при этом шел настоящий – такой, что спина вся мокрая. Как такой сумбур опишешь! Настоящий бой не описать… А с «мессерами» легко бой вести, потому что у них скорость большая. Он атаку сделает – не сбил и уходит. Через некоторое время опять заходит, и тут смотри только - не пускай в хвост - вовремя разворачиваешься и идёшь в лобовую.

Как сейчас помню, был это «хейнкель» - двухмоторный бомбардировщик. Летел он совершенно один и без прикрытия. Полетели какие-то бумажки. Я снизу сзади на первом заходе дал очередь по правому двигателю, и увидел, как тот остановился и загорелся. Мои ведомые добили его. После посадки мы узнали, что этот «Хе-111» разбрасывал листовки над позициями наших войск – несколько штук застряло на радиаторе у Витьки, и мы их сдали по возвращении.

В конце 1944 года, или в начале 1945 года я стал старшим летчиком. А ведомым у меня сначала был Иванов-Алыбин, а потом Бойченко, он был командиром звена, но блуданул. Все звено посадил на вынужденную посадку. Его и сняли. И вот он начал пристраиваться ко мне, мол, возьми меня. Я говорю, что у меня есть ведомый, мне не надо. Но настоял он. А Панкратов его уважал очень, сказал мне: «Возьми его, летчик он опытный». Не хотел я его брать, но тут поддался уговорам. И в первом же бою он меня бросил. Так просился и бросил…. Притом самый обычный бой был. И чётко видно было, что он бросил. Ну, я ему и врезал…

Вообще «Як-9Т» с 37-мм пушкой очень тяжелый. Но я на нем в январе 1945-го над Кельцыми двумя снарядами сбил Мессера (давать очередь больше чем из двух снарядов запрещалось инструкцией). Получилось так. Пошли мы с Колькой на разведку. Я на этом самолете отставал. Он вылезает, я сзади. Потом смотрю - валиться на него четверка «мессеров». Он их не видел, а потом смотрю, заметил и в пикирование. Одна пара за ним. Мне ничего не оставалось делать, как попытаться их отсечь. Я задрал нос, прикинул, выстрелил раз, два. Один снаряд попал. Смотрю, от мессера щепки полетели, и он повалился вниз. Смотрю Колька идет. Цел, слава богу. А остальные мессера сразу ушли.

Над Бундслау, когда мы сопровождали «Илы» по мне попали. Я только развернулся и чувствую, что-то не то. Вроде все работает, но самолет уже не так летит. Оказалось, что зенитный снаряд разорвался за бронеспинкой. Я был в зимнем меховом шлемофоне. Он-то меня и спас – только несколько осколков пробили его и впились в шею и затылок. Прилетел, в медсанчасти мне ранки замазали – и все. Раз я не обращался в медсанбат, то нигде эта рана и не записана. В военкомате, когда мне давали на 40-летие Победы орден, спросили «Ранен?» – «Легко». – «Записано где-нибудь?» – «Нигде не записано». Так и дали мне орден Отечественной войны второй степени.

Я в основном специализировался на разведке – из порядка 200 боевых вылетов, что я совершил на истребителе, 86 - на разведку. Помню, однажды уехали мои товарищи за новой порцией самолетов, а мне дали поручение на разведку со штурмовкой, «свободную охоту». Во время таких вылетов мы жгли автомашины, взрывали склады, корабль один раз прихватили. Он привез по Ладожскому озеру пополнение. Потопить, к сожалению, не удалось, но обстреляли. Помню финны прыгали в воду с корабля. Побили их прилично.

В декабре вышел известный приказ наркома обороны Тимошенко. Меня лейтенанта, командира звена, орденоносца посадили в казарму! Причем, так как я был командиром звена, меня ещё назначили страшим по казарме. Ох, хватил же я горя с этой срочной службой! Представляешь, приехали из училищ лейтенанты-летчики, пришли летнабы, а тут приходит приказ, и их разжалуют в сержанты. Мало того, что запихивают в казарму, так еще и звание снимают! Это ж позор перед девушками, знакомыми, родными! Конечно, дисциплина после этого резко упала. Трудно мне было держать эту банду молодых летунов. Конечно, то, что положено по программе летной подготовки, мы выполняли, но летчики ходили в самоволки, пьянствовали. Причём, если на выпивку не хватало денег, то ребята что-нибудь продавали из постельного белья (Общежитие летного состава здесь было оборудовано, как надо: одеяла новенькие, подушки, простыни). Бардак одним словом… Думаю, меня здорово спасло начало войны, а то бы посадили меня за недостачу казенного имущества…

I too immediately dived into the clouds - almost out of fuel and no longer able to continue the fight. I reported in to an observer. Ground control told me, " No Soviet losses. Execute a 555 (return to base)." There was no way of finding my wingman. About five minutes later, breaking out from the cloud I saw a Me-109 ahead flying a parallel course. I ducked back into the clouds and when I emerged a few minutes later he had disappeared. I returned to base.

Потом, когда Миша в Тетель прилетел раненый в живот, еле посадил машину, окровавленный, его сразу повезли в Будапешт, в котором стоял армейский полевой госпиталь. Мишу сам командир полка повез. Он лежал там вместе с командиром «Пешки». Разговорились фронтовики на койках. Командир «Пешки» заявляет Мише: «Вы, истребители ни хрена не видите, у меня стрелка чуть не убили». – «Как, где? Не может того быть». – «Под Веленце все произошло. Дунай мы переходили, шли на разведку. Кто-то подобрался и очередь дал. Пропорол ногу стрелку». Тут Миша стал ему поддакивать: «Бывает, бывает», а сам-то понял, что это как раз мы тогда чуть эту «Пешку» не сбили.

Прикрывали разведчика Пе-2, четверкой Як-7Б. Разведчик шёл за линию фронта. На нас навалилась шестерка «мессеров». Пошла «карусель»! Несмотря на это, разведчик полета не прекратил, сфотографировал, всё, что надо было, и только после этого лёг на обратный курс. Мы уже были над линией фронта, когда «мессер» мне в крыло очередь и всадил. Как ударил, так у меня всё крыло «раскрылось»! Только щепки во все стороны полетели! Протектор от бензобаков летел кусками! Обшивку с крыла буквально содрало, баки стали видны. Я ручкой, педалями вправо-влево, а «Як» не управляется. Пришлось покидать самолет и выбрасываться на парашюте.

Тут как раз и командир дивизии на аэродроме. Я вылезаю из самолета. Докладываю командиру полка: «Товарищ командир полка, задание выполнено. Сбил Фоке-Вульф-190». «Это мы уже знаем, – отвечает. – Уже пришло подтверждение от пехоты. Чего у тебя глаз-то дергается?» - «Задергается. Ведомого-то этого немца я потерял. Думаю, срубит на хрен…». Ты пойми, у меня нет-нет, да и возникала такая мысль. Вдруг опять не повезет, хренак и собьют, и опять в плену окажешься. Как тогда? Скажут, что ж ты твою мать только и делаешь, что перелетаешь туда-сюда. А ведь такое могло быть вполне.

Эта посадка была счастливая и не счастливая одновременно. Счастливая тем, что остался жив, а вообще-то должен был там замерзнуть. Самолет был разбит, потому что садился на лес. Привязные ремни оборвались, и меня выбросило из кабины. Лежал я без сознания. Потом в госпитале мне рассказывали, что местная жительница ехала в лес за дровами и случайно меня нашла. Погрузила на сани и повезла во фронтовой медицинский пост. Я помню, что на чем-то еду, открыл глаза, гляжу – сани. Думаю, значит, буду спасен, и опять потерял сознание.

Во втором и третьем вылете меня тоже подбили. Я в развороте был. Вдруг слышу крик комэски: «БС, БС», - у меня прозвище такое было – «В хвосте «худой». Я в зеркало посмотрел – «мессер» близко, ясно его вижу, думаю, сейчас должен стрелять. Надо уходить. Только дал правую ногу, и тут очередь… Он бы меня убил, попав по кабине и мотору, но поскольку я сманеврировал, то снаряды попали в переднюю кромку крыла, разбили крыльевые пулеметы, но лонжерон не задели. Пока мы развернулись, «мессер» ушел. Вообще, немцы если заходили тебе в хвост и видели, что ты его заметил, начинаешь маневрировать, они в драку особенно не лезли. Вот так, из-за угла, атаку сделал быстренько, раз, срезал и ушел, больше он в бой не вступит.

Когда задачу получаешь, тут ничего, а когда подходишь к самолету, делаешь его обход, тут уже вообще ни о чем не думаешь кроме полета. Садишься в самолет, проверяешь управление, делаешь визуальный осмотр. Надо вырулить, ни на кого не налететь, ни кого не зарубить. Вырулил, а тут взлет, а это сложное дело. Я когда в школу поступил, спрашиваю: «Что самое тяжелое – высший пилотаж?» А мне говорят: «Нет, самое сложное – посадка, а за ней взлет». Так вот когда взлетаешь тут вообще некогда думать. У меня лично страх иногда возникал в определенные моменты полета или после него.

Вот ты спрашиваешь как я отношусь к И-16? Для меня это был тот истребитель, на котором я учился летать и потому владел им неплохо. Конечно, воевал я на истребителе более поздней серии с мощным вооружением и мотором, но по пилотажным характеристикам он не отличался. То, что я умел на нем пилотировать меня и спасло.

Потом появились истребители. Наши все вошли в вираж, закрутились. И вот тут началась совершенно непонятная обстановка. Я только старался держаться ведущего, как мне было приказано. Оглядываюсь назад. Вижу, что сзади тоже свой. У нас были покрашены красной краской носы. Вдруг, вижу, «Мессершмит» выскочил из-под меня. Он, видимо, меня атаковал. Я, правда, не видел ни очереди, ничего. Но выскочил он из-под меня близко: ниже меня метров на 50, не больше. Потом мы вышли из боя. Четверками пошли домой в дымке.

Отстегнул поясной ремень (плечевыми мы не пристегивались). Начал вылезать из кабины, ноги поставил на сидение, оттолкнулся, высунулся по грудь и меня обратно засосало. А в кабине дым и огонь, ноги горят, пламя лижет лицо. Второй раз – то же самое. Думаю - конец мне. Вот тут у меня перед глазами промелькнула вся жизнь: где я родился, учился, мои друзья фронтовые, детство, пацанов вспомнил, с кем я ходил за арбузами за бахчу... В последний раз напрягаю все силы, подтянул ноги на сидение, и с силой оттолкнулся и выскочил примерно по пояс.

Прилетели, сели, тут же нас за хвосты, в кусты, маскировка. Самое интересное, я открываю кабину, подходит капитан: "Ну как, соколик, прибыли?" - Я говорю: "Прибыл, товарищ капитан". - "Как машина?" - "во!!"- "Ну хорошо, выходите, это моя машина, а ваша машина воон там вот под 85-ым номером стоит, вам техники покажут". Все мои старания по выбору самолета пропали. Ну война есть война, старшие есть старшие.

Весна и лето 1942 года были самыми страшными днями войны. Жара стояла; сил не было из кабины вылезти, пока самолет заправляют для нового вылета. Девушки стакан компота принесут - больше ничего не хочется... Она поцелует, погладит. Скажешь ей: «На танцы не опаздывай». Какие бы бои не были, а танцы вечером были обязательно.

Мы, кто прибежали, успели выкатить оттуда самолеты. Сели в самолеты и командир звена Волчок приказал: вылетай за мной! Мы стали вылетать парами. На встречу нам шла группа самолетов «Хе-111» - грозные самолеты, с сильным бортовым вооружением. Мы подлетели к ним, стреляем, но вся беда была в том, что у «МиГ-3» стояли пулеметы БС калибром 12,7-мм, которые частенько заедали - пых, и дальше не стреляет. А по нам стреляли из пулеметов. После первого вылета в моем самолете насчитали около сорока пробоин, и 8 пуль застряло у меня в парашюте. Представляешь себе? А в «Миге» же бензосистема, водяная система и маслосистема. Как же мне повезло, что ни один шланг не был пробит!

Я сближаюсь с замыкающим второй девятки и с короткой дистанции сбиваю «лапотника», горит второй. Пара Капустянского ведет бой с «мессерами», сбивает «месса». С командного пункта передали по радио: «Молодцы, подойдите к нам поближе. Мы шестеркой развернулись, подошли в зону прикрытия и приняли прежний боевой порядок. Домой возвращались с приподнятым настроением.

Так как мне было удобнее первому атаковать, я с правым разворотом зашел в «хвост» «раме» на короткой дистанции, дал длинную прицельную очередь по кабине с переносом по правому мотору, самолет задымил и пошел со снижением. Лейтенант Смыслов стал преследовать с короткой дистанции, дал очередь по самолету противника, тот увеличил угол и с пикирования врезался в землю.

Я могу вам поведать историю как летчик Герой Союза избил тылового генерала , или кто и когда летал в бой пьяным. Или рассказать о такой «легендарной» личности как Бобров .Только зачем вам нужна эта «чернуха»? Что бы кто- то прочтя этот текст ехидно похихикал? Вот , мол, "герои"... Воевали люди, а не ангелы. Нас сейчас на земле ,осталось два человека из летного состава полка, так что вы желаете , что бы я «травил байки» о людях , уже покинувших этот мир?

Прикрывать сложнее штурмовиков. Они очень низко ходят. Я же не могу рядом с ними идти – собьют. Забрался выше, а их и не видно на фоне леса или снега – очень легко потерять. Бывало, что «мессера» к ним проскакивали. Слышишь по радио: «Шапки-шапки, нас атакуют! Прикройте нас!» Тогда ныряешь вниз к группе.

Долго они со мной ковырялись, но сбить не могли. Я до того устал, что не смог увидеть, что из-за облака вышел еще один истребитель и шарахнул по мне. Перебил мне правую ногу. Потом взял повыше и я почувствовал, что мне по затылочному щитку бронеспинки бьют пули.

А у нас на Ханко воевать некому было. В эскадрилье всего 22 летчика, так что мы не успевали отдыхать даже, вот прилетишь, раз сразу, заправляешь машину, все такое, вот значит пока там доклад, все. Нас было всего немного и потом - сбивали! Вот первого летчика сбили - Чернова Мишу мы полетели девяткой. В Турку полетели бомбить аэродром. Девяткой летим, а Антоненко с Бринько нас охраняли. Потому что у них машины-то скорость больше, вот они летели, вокруг на. Вот, подлетаем к Турку. Такой артогонь!… Они научились во время Финской финны-то. По "чайкам", по И-16 метко стреляли. Такой зенитный огонь, что плюнуть негде было.

Гибли наши летчики, когда пытались уйти на скорости, а от Ме-109 не уйдешь. Смотришь - не маневрирует... все - сбит. Я истребителей противника не боялся. Я владел своим самолетом в совершенстве. Они меня ни разу не сбили!. Самое страшное - это попасть в зенитный огонь и атаковать бомбардировщик, когда от твоей кабины на 1,5 -2 метра проходят шнуры очередей стрелка.

Вижу, сидит рыжий немец, в наушниках, в белоснежной сорочке с галстуком. У меня коленки сразу заходили, думаю: "Он же опытный, а я - пацан", мандраж такой, а потом думаю: "Нет, не получится у тебя". Я умудрился не то чтобы выйти в хвост, я послал очередь выше его в том, направлении, куда его самолет движется, и он сам залез в нее. Последний рассудок, последние силы на это пустил.

"Я вел группу и думал: "куда ты, дорогой, идешь на съедение, ладно, мы - смертники." Не доходя 20 км до города, нас взяли в перекрестный огонь восемь крупнокалиберных пулеметов. Подходя к западной части города я увидел аэродром, где производили посадку Ю-87 под прикрытием Фокке-Вульфов, их было около 20, я принял решение идти на аэродром и влез в это пекло, отбивался, обстановка была сложной особенно для тебя...

Под Сталинградом пропустить свою очередь было невозможно. Я сам был бы подлец, если бы вместо меня кто-нибудь полетел. А порой, чувствуешь себя неважно. Жара, пыль, нагрузка ужасная. Есть ничего не хочется. Помню арбузной мякоти принесут, пососешь и - все. Придешь с полета, повесишь шлемофон, на брезент в землянке ляжешь, и перед тобой весь этот кошмар проходит. Обдумываешь, почему этот так пошел, а другой - вот так. Через 30-40 минут опять идти.

Осматриваться необходимо от выруливания до выключения мотора в (стоянке). Только в этом случае осмотрительность оправдывает себя. Если же осматриваться с какими-либо пропусками, то можно вовсе не осматриваться; эффект при боевой обстановке будет один и тот же.