С февраля по апрель я был на «Жданове». Нас расписали, кого в машинное отделение, кого матросом... Я попал в артиллерийский расчет подносчиком зенитных снарядов. Сейчас такое представить невозможно, фантастика просто! Я был болезненным мальчишкой, а оказался на этом корабле, и в этой ипостаси. Корабль этот был по тем временам громадным: 10 000 тонн водоизмещения. Огромный танкер! Мы состояли в каспийской флотилии, возили горюче-смазочные материалы защитникам Сталинграда. Шли на Астраханский рейд, отстреливались от налетов, когда за нами охотились, прятались в порту Шевченко.

Летели 9-кой, нас сопровождали истребители тоже американские, кобры. На подлете встретили истребители немцев, но наши их к нам не подпустили. Подлетая к порту, увидел тучи разрывов от снарядов. Стреляли береговая артиллерия, корабли, ужас, а нам туда надо. Пролетели, тоже удачно отбомбились. Мне головка от снаряда пробила лобовое стекло, хорошо, что я в очках был, а головка снаряда застряла в штурвале. Я очки протер, лег на бок и так долетел. Когда я прилетел, мне техник говорит, ты что весь в крови?

Осколок снаряд попал в правый второй двигатель, а другой пробил стенку бензобака. Я сразу почувствовал запах паров бензина (а летали мы на бензине Б-70, хватило бы одной хорошей искры, чтобы самолет взорвался в воздухе) и кинулся из кабины к топливному баку. Отсоединил 3-й топливный отсек, а пробоины заделал специальной "авиатканью первого покрытия", и летчики посадили ТБ-3 на трех работающих моторах в поле, на окраине города Сычевка. Моторы у нас были М-17, и на трех оставшихся бомбардировщик взлететь уже не мог, надо было менять двигатель, но где?

Это нельзя описать словами, вокруг все горело: техника, земля, люди... Сплошной огонь. Мы садились на своих ПО-2 (У-2) возле КП танковых бригад ведущих бой, рядом с местом сражения, перебежками под разрывами бежали на командный пункт, передавали секретный пакет, и снова взлетали над "морем огня". После каждого вылета механики заделывали десятки дыр в плоскостях. Прохоровка - это самое страшное, что я видел на войне.

На третьем или четвертом вылете мы попали в грозу. Летели бомбить железнодорожный узел в Смоленске. В районе Старицы я свалился. Как свалился? Сначала облака были вверху, потом внизу появились, а потом сомкнулись. Только вошел в облака, начало трясти. Штурману говорю: "Возвращаемся, не пройдем" Тут как тряхнуло! В кабине пыль, все стрелки у приборов до упора. По приборам не определишь в каком положении самолет. Я смотрю - показатель скорости работает. Значит, я лечу вперед.

Ночь была темная, безлунная с плотной облачностью. Наземные ориентиры были едва различимы. Трудно было ориентироваться, а тут еще отказал радиокомпас. Я решил, что возьму чуть южнее, Выйду на Днепр, а уже по нему поднимусь к Орше, а там и аэродром. Так и получилось. Помогли и наземные службы - включили и вертикально поставили прожектор. Сели. Посмотрели - на правой плоскости было около 20-ти рваных пробоин. Хорошо, что остались неповрежденными топливные баки, и нам хватило горючего для возвращения на свой аэродром.

Перед рассветом восьмого дня пути я вышел к берегу большого озера, в которое впадала небольшая речка. По моим расчётам, за ней - наша территория. С трудом, по пояс в воде, перешёл речку. От холодной воды ноги потеряли чувствительность и подвижность. Я упал и уже больше не мог подняться. Долго лежал, набираясь сил, затем стал то перекатами, то по-пластунски, метров по 40-50, с передышками, перемещаться вперёд. Вот так ползком я оказался на нашем минном поле. Лежу я, смотрю - прямо на меня идут два наших солдата с винтовками.

Надеты кислородные маски, включены кислородные приборы. Высота полета 8000 м, в кабине холодно - ниже 20 градусов. Экипаж сосредоточенно и бдительно, без лишних разговоров и суеты выполнял свои обязанности. Смирнов пилотировал самолет и наблюдал за передней полусферой, я вел ориентировку и разведку...

Когда мы первый вылет произвели над мостом на реке Угра, нас такая стена огня встретила, а нужно было восемьдесят секунд пролететь на постоянном курсе. Иначе бомбы не попадут в цель. Немецкие "эрликоны" трассирующими снарядами "косили" наши самолёты, создав сплошную стену огня. Пять самолетов не вернулось из двух эскадрилий.

Приходилось, скажем, когда отказывал один из моторов. У нас два мотора было. И летчику приходилось ногами работать для коррекции гироскопического момента. Вот тогда он говорил:

- Николай, вставляй ручку, помогай мне в управлении.

И мы вместе пилотировали.

Нам подвесили слишком много бомб к самолету. Мы поднялись, пролетели немного, и упали вместе с бомбами. Но нас спасло то, что деревья задержали падение, самолет упал в овраг и боком об землю ударился, поэтому бомбы не сдетонировали. Антон ударился головой о приборную лоску, потерял сознание. А я сижу, одну ногу поднял, нормально, вторую проверил так же, тоже нормально. А связи нет, помощь не вызовешь, Антон в себя пришел, 12 часов сидели в самолете, причем недалеко от аэродрома упали. Приехали, наконец, на машине техники, мы спрашиваем, чего так долго не ехали. И нам отвечают: "А мы ждали, когда самолет взорвется, чтобы самим под осколки не попасть!"

Под Варшаву, от города Мценск-Мозарецкий двенадцать километров восточнее сбросил старика вот с таким брюхом и девушку красавицу лет шестнадцати-семнадцати. Приказали сбросить, только при наличии условных знаков, три зажженных костра. Я взял это задание себе. Полетели, сбросил точно - девушка попала прямо на эти костры.

Потом по всей Польше бросали, по всей Германии, в Прибалтике бросали. Сбрасывал с высоты триста, четыреста метров, чтобы не отнесло далеко.

Мы выполняли "вертушку", то есть несколько заходов на пикирование. Для стрелка тут важно не вылететь из кабины. Когда самолет подходит к цели, летчик выпускает тормозные решетки. Ты чувствуешь, что самолет притормаживает, и на крыльях выскакивают штырьки. Тут главное не зевать - садишься на парашют и хватаешься за нижний пулемет, а то вылетишь, как пробка из бутылки. Мы так одного стрелка потеряли. Ну, на выводе так прижимает, что сразу не поднимешься. Я помню один раз после пикирования посмотрел, а у нас на крыле 50-килограммовая бомба лежит. Я говорю: "Командир, бомба на плоскости справа". Он раза четыре накренял самолет, пока она не скатилась.

Уже никаких немецких истребителей. Пожара тоже нет. Земля близко, надо выводить. Какая высота?! Приборная доска разбита! Я потянул штурвал на себя. Вывел чуть ли не над самыми деревьями. Идем над лесом на одном двигателе со снижением. Вдруг на мое счастье впереди засветлела поляна! Я сразу зажигание левого мотора выключил. Машина просела. Плюхнулись. Крылом саданул по одиночному дереву. Потерял сознание. Когда открыл глаза, надо мной стоял стрелок Виктор Масоха, три женщины и ребятишки. Это они вытащили меня и штурмана из кабины. Самолет с разбитым крылом лежал метрах в пятнадцати. Женщины сказали, что эта территория занята немцами и до линии фронта 30-35 км.

Помню у Кати Федотовой, командира звена, отличного летчика на взлете отказал мотор. Они развернулись и с бомбами садились на брюхо. На стоянке, все замерли - ждут взрыва. Облако пыли и тишина. Потом Катя рассказывала, что ее стрелок-радист озорная Тоська Хохлова вылезла на фюзеляж, достала пудреницу: "Катя, как же ты напылила!" Потом эта история ходила, как анекдот.

Кто-то обратил внимание: "А! Салажонок прибыл!" Один из матросов встает, в руке держит кружку. Подносит ее мне и говорит: "Пей!" Я понял, что это приказ, и надо пить. Я сделал два-три глотка с мороза, не поняв, что это за жидкость и захлебнулся. Другой матрос хитро мне сует граненый стакан. Я думал, что это вода, еще хлебнул - это было то же самое пойло крепостью не ниже восьмидесяти градусов. И я прямо со ступеньки упал на пол. Кто-то орет: "Братцы, он же помрет, лейте на него воду!" А я ничего не могу сказать - перехватило дыхание. Оттянули мне нижнюю челюсть и из чайника начали заливать воду.

Но от зениток нельзя уклониться только на боевом курсе, а так можно и маневрировать и высоту менять. А вот если истребители нападут, тут приходится тяжело: хоть виляй, хоть не виляй - он же рядом висит. Тут главное плотнее встать, чтобы несколько пулеметов отражали атаку. И конечно маневр. Вот где слетанность важна! Я смотрю вперед, а штурман и стрелок смотрят назад. Если истребитель заходят, они меня предупреждают: "Командир, заходят слева". Истребитель носом рыскает, прицеливается и вот замер - значит сейчас откроет огонь. Вот тут они кричат: "Маневр!" - Только одно слово, а я уже сам знаю, что делать. Надо нырять под него! Если слева - влево, снизу - вниз. Бросил машину, две три секунды и снова в строй!

Дотянуть до линии фронта не получилось. Пришлось садиться на лес примерно в трех километрах от нее. Я экипажу сказал, что кто желает, может прыгать. Все отказались. При посадке Бориса Куликова, который не был пристегнут выбросило из кабины и он сразу погиб. Я ударился головой о приборную доску и потерял сознание. Стрелок радист Николай Смирнов вылез и ходил возле самолета. Видимо решил, что я погиб. Когда пришел в себя, увидел, что самолет горит. Быстро расстегнул привязные ремни, снял парашют, выскочил из кабины. Только отошли метров на сто, как самолет взорвался.

Заменивший Качалея командир, проверил меня на учебно-боевом самолете и сказал, что я летаю хорошо, но тяжело сажусь в самолет и вылезаю из него. Поэтому допустить меня к полетам на боевом самолете он не может: "Летай на По-2, на связь". Конечно, я не ожидал такого поворота событий. Но вскоре комполка ушел от нас и в командование вступил его заместитель, добрейший Федор Павлович Писарев. Он вызвал врача и, прочитав ему лекцию о том, что главное для летчика - голова, а поясница заживет, попросил допустить меня к полетам. Врач согласился, и я выполнил клятву, данную на могиле Неделина: довоевал за себя, Бычкова и Неделина, за всю тройку сержантов-пилотов.

Перед целью на высоте 3000 метров мы должны были вытянуться в правый пеленг и с пикирования атаковать мост. Первый самолет выходил с левым разворотом и заходил в хвост последнему, замыкая круг. У каждого было подвешено по четыре бомбы. Полбин сказал: "Будем сто раз пикировать. Кто-нибудь да попадет". Хотя, потом, когда я учился в Академии, на кафедре воздушно стрелковой подготовке висел лозунг: "Вероятность попадания бомбы сброшенной с самолета Пе-2 с пикирования по точечной цели равна нулю!". В этом вылете я замыкал строй. Так получилось, что двадцать четыре экипажа промазали, а я попал - разбил мост.

Я примерно, не по прицелу, а по линиям на остеклении кабины, фактически "по сапогу", сбрасываю бомбы. Только сбросил и рядом разрыв. Я вскочил и за пулемет, а бомболюк закрыть забыл. Девятка ушла далеко вперед. Самолет скорость не набирает. Сначала мы не могли понять, в чем дело, а потом, батюшки, так я же бомболюк не закрыл. Я его закрыл, и мы потели самостоятельно.

Мы задание выполнили, но на обратном пути на нас напали немецкие истребители. Мы атаку просто прозевали - расслабились. Истребители с хвоста зашли и ударили. В кабине погиб радист, а стрелок был ранен. Один двигатель повредили и управление рулевое… Пришлось мне садиться на фюзеляж.

Приехал я в свою часть 21 января 1945 года. Это день памяти Ленина был. В части началось торжественное траурное собрание. Я заглянул в дверь, замполит выступает и мне неудобно заходить. Когда он кончил и сел, я потихоньку вошел, высматривая моих ребят. Я им писал из спецпроверки, где я нахожусь. И тут:
— Володька! Ура!
Какой тут траур по Ленину… Усадили за стол… Как мне дали кружку спирта — помню, а как я его выпил - не помню и как я дошел до кровати - не помню.

Кстати, за время войны я на «У-2» более трехсот тридцати полетов совершил. А посадки были чаще всего на «огородах». Только в Вязьме, в Смоленске и в Каунасе, на трех настоящих аэродромах посадку делал. А остальное — на огородах.

Бывало такое сел, колесо проколол, и что? Пришлось на одном взлетать…

Тогда инструктор сел на пилотское сидение, я сзади,  начинаем разбег. Перед отрывом винт на двигателе вдруг самопроизвольно переходит на большой шаг, а в этом случае не взлетишь. Инструктор вновь прервал взлет… Выяснили, что-то с масляной схемой не в порядке. И тут мне легче стало…

Взяли из лагеря и привезли неизвестно куда. Красивая аллея, поднимаюсь по ней. Охрана немецкая. Этот замок, использовали для агитации пленных за вступление в Российскую освободительную армию. «РОА». Это очень интересный эпизод истории. Не все знают об этом. Я никогда не встречал в нашей литературе, или в нашей прессе, или по радио даже.

Вы очень точно перечислили самые важные для меня события. Но главным было всё-таки испытание атомной бомбы. Это позволило предотвратить ядерную катастрофу. Представьте, что могло бы стать с миром, если бы американцы сбросили на нашу страну атомные бомбы. Последствий радиоактивного заражение тогда никто не представлял в полной мере, а ведь того количества бомб, которым американцы планировали напасть на СССР, вполне хватило бы, чтобы жизни на Земле не стало.

В 1943 году высаживали группу из пяти человек в район Манычева лимана. В этой группе был районный прокурор из Москвы, радист и три девушки. Одна из них была местная. Летело пять самолетов. Я был старшим. Моя задача была выйти на цель, сесть, обеспечить посадку четырех других самолетов и последним улететь. Я летел со штурманом и одной из девушек, а остальные четыре самолета летели без штурманов. Высадили. Они попрощались, ушли. Прошло несколько дней, вызывают нас по одиночке к начальнику СМЕРШ. Он говорит, что мы высадили не там, что группа попала к полицаям. Мы, конечно, отрицаем, доказываем, чо высадили где нам и сказали.. Потом мы уже узнали, что они пришли к тетке этой местной девушки, та бросилась обниматься, а тут полицай, мол откуда вы? И их прихватили. Прокурор застрелился.

Вот как-то мы идем, подошли к деревне - не то, что наши деревни, где дома с соломенными крышами. Тут все под черепицей. Скот ревет, свиньи визжат, куры кудахчут, никого в деревне нет. В один дом зашли с Пашкой. Женщина и девушка, видимо дочка, увидели нас, все дрожат. Мы немецкий язык немного изучали. Она говорит: «Меня, только дочку не трогайте». Мы говорим: «Да что вы? Мы же не за этим пришли, мы пришли посмотреть, как вы живете». Она рассказала, что немцы перед отступлением ходили по домам говорили, чтобы уходили в леса, потому что придут русские, будут грабить, насиловать…

Первый боевой вылет был невероятно удачный. Нам приказали нанести бомбовый удар по немецкому аэродрому близ деревни Кувшиново, недалеко от Медыни, на котором базировались бомбардировщики Ю-87 и Ю-88. Они нас е ждали и когда мы полком по им врезали, то по агентурным данным сожгли 23 самолета! Обалдеть! Вернулись радостные: «Ну все! сейчас мы возьмемся и войне конец!» Эта эйфория закончилась буквально на следующий день, когда мы потеряли первый экипаж.

К врагу, какой бы он ни был национальности отношение одно – уничтожить, выгнать с нашей земли. Другого отношения быть не может!

Не доходя до села, мы увидели немцев, вытягивающих застрявшую бронированную машину. Мы бегом назад. Когда мы туда ехали, я все думал: «Отлично – сзади сижу, броневик меня закрывает». А когда поехали обратно, то я оказался на запасном колесе белым пятном. Это сейчас я со смехом рассказываю, а тогда когда начали вокруг пули свистеть…  Скатились в овраг и наверх. За нами следом приехала немецкая машина, которая остановилась на другой стороне оврага.

Под Корсунь-Шевченковским был вылет, о котором потом в воспоминаниях писали многие в том числе и маршал Конев: «Запомнился эпизод ночной бомбардировки врага, имевший место позже, в ночь на 17 февраля. Мне доложили, что в районе Шандеровки наблюдается большое скопление машин и танков, а также движение пехоты.

Требовалось срочно сбросить на скопление гитлеровцев осветительные и зажигательные бомбы, тем самым выгнать врага в открытое поле и бить артиллерией.

Очень тяжелые вылеты были на Смелу – крупный железнодорожный узел. Я, как разведчик, шел впереди. Подлетаем к Смеле. «Старшина» (самый мощный прожектор) засветил и стенка огня. Мы свернули: «Обойдем. Подождем пока им не надоест». Отлетели, возвращаемся – такой же огонь. Я начал стрелять по прожекторам и зениткам из пулеметов. По моему примеру стали стрелять остальные самолеты эскадрильи. Прожектора погасли, и мы друг на друга полезли. Отбомбились очень хорошо - такие взрывы были, что не приведи господа. Я все боялся столкнуться с другими самолетами. И все-таки два самолета столкнулись…

Самый страшный полет был на «бостонах» на Данцинг. Перед вылетом к нам приехал начальник штаба разведки 4-й воздушной армии. Он сообщил, что у немцев на аэродроме Олива сосредоточено 92 имеющих один боекомплект и одну заправку горючим. В наш задачу входит нанесение удара по взлетно-посадочной полосе. Он предупредил, что воздушный бой будет жарким. Налет совершался тремя полками бомбардировщиков, которые прикрывали три полка истребителей. На цель вышли на шесть тысяч метров.

Подлетаю, высота метров 10-20 и тут пара «мессеров» давай меня гонять. Так можно было бы со ШКАСА шурануть, а сзади никого. Один зашел, я увернулся. Головой кручу на 360 градусов. Где еще один? Смотрю, еще что-то мелькает в воздухе. Вдруг на земле взрыв. Четверка наших «яков»! Второй немец наутек, «яки» за ним. А мне надо садиться в эту деревню. Генерал Сиднев мне говорит: «Ну что?» - «Одного сбил в групповом бою!» - «А чего губы трясутся?» - «Не только губы, голенища тоже».

Характерная байка: «В три часа всем – на партийное собрание. Комиссар идет по стоянке, а техники работают. «Ну почему вы не на собрании? Почему не закончили работу?». Тут летчик вмешивается: «Вам хорошо! Рот закрыл - закончил работу и рабочее место в порядке».

Мы в составе 2-го авиационного полка перегонки самолетов ВВС ВМФ лидировали истребители «Аэрокобра» и перегоняли самолеты «Бостон» в строевые части морской авиации, на фронтовые аэродромы. В основном - на Северный флот, в Заполярье, реже на Черное море и на Балтику.

Запомнился первый вылет на Минск. Сцапали нас прожектора, зенитки лупят вовсю... Во второй раз при подлете смотрим, прожектора стоят, а зенитки молчат. Командир: «Ребятки, береги хвосты, здесь истребители».
Мы с Валькой осматриваемся, вижу – одна трасса, вторая. Докладываю командиру: «Самолета не вижу, стрельба по горизонту». Командир ворчит: «Хреново…» Но обошлось.

Облака тогда шли сплошняком от Чудского озера и далеко на запад высотой до восьми – десяти тысяч метров. Выходя к Пскову, мы несколько раз пытались выйти из облачности, и нас всё время встречали истребители противника. Видимо, они тогда уже использовали радиолокационные станции, которые их стабильно наводили на наш самолёт. Однако вышли мы на Псков, сфотографировали аэродром. У фашистов там стояло самолётов всего пятнадцать-двадцать. Мы передали эти данные на командный пункт полка и стали отрываться от вражеских истребителей, которые не переставали нас преследовать. Сначала уходили от них на большой высоте, потом перешли на малую. Но скрыться всё равно никак не получалось. И хотя, пока мы отрывались, в одной, а потом и во второй атаках радист сбил двух истребителей противника, наш самолёт был подожжён. Мы с трудом перетянули за озеро Ильмень и выпрыгнули с горящего самолёта в районе деревни Глубочка.

Торпеду бросали с 600-800 метров, а бывало и с 1200, это если зениток много. Что получается? Я сбросил торпеду, самолет на 1000 килограмм становится легче и «вспухает». В этот момент надо прижимать его к воде, кто это дела, тот остался жив, а кто «вспухал», набирал высоту, тех убивали. Прижимались к воде так, что винтами ее касались. Вот тогда выходили из боя без повреждений. Все трассы идут сверху. Потихонечку, блинчиком разворачивайся, отошел на 1500-2000 метров, тогда можно набрать высоту. Если не успел развернуться, перескакивай через корабль. Перескочил и снова прижимайся.

Ночью 25 октября, при выполнении боевого задания пулеметная очередь пошила кабину и я получил пулю в левый локоть. Пуля задела нерв и вышла из тела в области плеча. Мой летчик и мой близкий друг Боря Обещенко, хотел сбросить груз бомб не доходя до цели, чтобы быстрей вернуться и передать меня врачам, но я его переубедил. Выполнили задание, и только потом ушли назад.

Дернул за кольцо. Нет динамического удара. Я глянул – бог ты мой! – у меня стропы закручены, и купол колбасой вьется. Начал стропами шуровать, работать, чтобы раскрутить. Ничего не получается. Я лечу вниз. Стал кричать, как перед гибелью все люди кричат. Мой крик в пространстве, как писк мышки, наверное. Пробиваю облачность, земля приближается. Я быстренько, быстренько спускаюсь, и ничего не могу сделать. Ору. Смерть скоро. Сейчас удар будет...

Командир полка Бершанская зачитала копию радиограммы, посланной с командного пункта десантников в штаб 4-й воздушной армии: "В районе Бочарного завода скопление противника. Вышлите авиацию для обработки этого района. Сбросьте груз..." - Задание предстоит трудное! - сурово сказала она. И опять замелькали ночи в огне - по 9-10 часов в воздухе. Опять кричим: "Эй, полундра!.. Парни, держитесь! Мы - с вами!"

Каждую ночь мы теряли по одному-два самолета, и в среднем. после месяца боев, от полка ничего не оставалось, только горстка уцелевших пилотов За войну полк потерял 3 состава летчиков и штурманов. И то нашему полку повезло, ведь все пилоты были опытными авиаторами, бывшими инструкторами летных училищ и аэроклубов. Из первых 60 человек, начавших войну в январе 1942 года выжило 6 человек.

Мы в Крыму ходили на аэродром Багерово. Туда немцы стянули со всей Кубани прожектора и зенитки - с какой стороны ни зайди, везде огонь. САБ бросили, отбомбились и нас захватили прожектора. Вот мне досталось! Штурман, Женя Гламаздина, бедненькая, мне кричит: «Вправо! Влево!» А потом так спокойно говорит: «Лети куда хочешь, кругом стреляют».

Зарево и все это взлетело вверх. Я оказался в огне. Штурвал туда сюда. Штурвал у меня ходит. Самолет не реагирует. Перебито управление. В переговорное устройство: " Алло, алло!" Никто меня не слышит. Все перебито. Посмотрел на штурмана. Из-за огня не вижу. Стал кричать. И тут появилась какое-то чувство, какая-то сила над головой и говорит: "Прыгай немедленно! Не забудь кольцо!" Я за кольцо вцепился. За борт.

Самое главное - это учет направления и скорости ветра. Второе - учет высоты. От определения какое атмосферное давление на какой высоте зависит скорость полета. А подтверждалось это уже визуальным наблюдением при подходе за сто километров, взяли курс на эту цель, выход на цель, уже курс не меняли, но после того курс не меняли. Вот это в основном. И, конечно, следил за скоростью, потому что точность бомбометания зависит от точности курса, определения высоты и скорости.

Каждый день потери, кровь. Список погибших. Я выборку делал не однажды - 220 человек погибло в полку, не только летчики и штурманы и воздушные стрелки. Сведения собрали. У нас был хороший офицер в штабе, он живой сейчас. Петров Владимир Владимирович. Мы сделали музей 210 ШАП бывшего нашего 210 ББАП Полк 42 самолета за войну потерял и 220 человек летного состава. 108 полк потерял за войну 117 человек.

I do not know who really shot us down, but we caught fire and began to fell. Our aircraft fell down in the region of railroad station Karachev. I and the pilot Leytenant Pavel Radenko got out of the aircraft, which was standing at its nose. We asked each other about wounds and, having made sure that we were unharmed, decided to come away from the aircraft.