Потом мы пошли по Дону. Там пошли станицы интересные очень. В одну станицу мы пришли, а там раньше делали игристое шампанское. В Цимлянскую станицу вошли. Да, так она называется. Думали – вот мы сейчас шампанского! Но мы, конечно, ничего не нашли. А у нас в батальоне были две противотанковые пушки, которые таскали два верблюда. И эти два верблюда – там чаны большие, в которых был жмых отработанный с виноградников, - и они у нас наелись его, и заревели. И не поднимешь их! Они опьянели. Командир батальона: «Это что такое?! Надо вперёд идти, немец отступает»! А верблюды пьяные.

Так, не помню где, есть статья в Уставе боевом: «Успешный бой зависит от умения солдат быстро окапываться». Поэтому где остановились, где какая передышка, задержка, значит, обязательно надо окапываться. Если позволяет время, лёжа, с колена, а если длительное время, ночное, так и стоя. Лопата всё время с собой, и окапываешься.

Мне раза три–четыре довелось попасть на сопровождение «высших лиц» или иностранных делегаций. Один раз Каганович из Москвы отправился в Среднюю Азию на поезде, другой раз охраняли болгарского лидера по дороге в Софию, и уже не вспомню, кого–то еще из «шишек» сопровождали в Будапешт... На охрану «сталинских эшелонов», следующих на Ялтинскую конференцию, меня не допустили, тут, видимо, сыграла свою роль «штрафная биография». За каждую поездку мы подписывали «подписку о неразглашении», нам в ультимативной форме запрещалось кому-либо рассказывать о том, куда мы ездили и кого сопровождали. Да, и, вообще, никто из солдат ПСН никогда ничего лишнего не говорил и не спрашивал, к этому нас хорошо приучили – всегда «язык за зубами», а не умеешь так - заплатишь за это дорого.

Я не знаю, уместно ли тут выражение - «мне нравилось в пехоте», но я в стрелковой роте чувствовал себя на нужном и правильном месте, воевать грамотно со временем научился, и, за исключением периода в штрафной роте, я, по причине своей молодости и бесшабашности, не испытывал ощущения, что являюсь «смертником», «фаршем для мясорубки» или «скотиной на бойне».

Понимал, конечно, что в пехоте не выживу, но других путей для себя не искал...

Как старшина роты, я чаще всего сталкивался с проблемами доставки еды на передовую. Нужно было все приносить в контейнере вовремя, и приходилось по-пластунски ползать, короче говоря, по-всякому. Видишь, немцы выдвигаются для атаки, прячемся, кто куда, в ущелья, по кустам, по лесам и так доставляли. Тут же еще и солдаты скрываются в окопах и траншеях, а надо к ним подойти, налить ему котелок супчика, кашки. Я всегда считал, что мое дело принести еду вовремя и лично пройти в окопы, зачем солдат будет рисковать жизнью и на кухню идти за кашей?!

Более серьезные бои у нас начались после форсирования Тисы. К тому же наступила поздняя осень, и начался настоящий ужас. Только представьте себе такую картину: холодно, слякоть, день и ночь моросит дождь, окопы быстро заливаются водой, а мы должны просидеть в них целые сутки... Затем нас, правда, выводили на сутки в близлежащее село: обогреться, обсушиться, поспать, поесть и потом опять на сутки в окопы. Вот такой фронтовой вахтовый метод.

Помню, в одном польском селе ночью нашему взводу поступил приказ занять оборону. Мы начали рыть окопчики. Но вскоре услышали, что невдалеке тоже кто-то роет землю. На рассвете мы потеряли шесть бойцов. Вскоре оказалось, что на расстоянии 30-40 метров от нас окопались один эсэсовец и 8 солдат. Мы вызвали своего офицера, он по-немецки предложил немцам сдаться в плен и гарантировал им жизнь. Но в ответ раздалась автоматная очередь. Когда это повторилось в третий раз, мы поняли, что стреляет только эсэсовец, а не солдаты.

Самое трудное – это не столько враг, сколько калмыцкие пески, особенно тяжело было передвигаться, менять позицию, кругом один песок, бездорожье, частые песчаные бури. Я постоянно тревожился, что поражение нам нанесут не немцы, а эти самые пески, ведь хоть оружие мы стремились держать в чехлах, а все равно песок попадал. Да и не только в пулеметах дело, я носил сапоги, и в голенище все в песке было. Из-за бездорожья снабжать нас оказалось очень трудно, возникали перебои, особенно с хлебом, ожидали постоянно, когда же нам привезут суточную норму, кстати, доставляли продукты не на машинах, а на верблюдах, даже хлеб привозили на них.

Нас опять спешно построили и — марш вперёд! Когда мы проходили мимо других подразделений, то обратили внимание на то, что солдаты как-то по-особому смотрят на нас, не шутят, как это бывает обычно, не спрашивают о земляках, а сразу замолкают и молча смотрят на нас. Оказывается, они уже знали о нас самое главное на фронте: для них мы были уже обречёнными на смерть.

Передовая была уже совсем рядом. Почему-то было довольно тихо. Слышались только отдельные разрывы гаубичных снарядов, да изредка — пулемётные очереди. Там мы прибыли к месту своего назначения. Было это 26 марта 1945 г., до Победы оставалось 45 дней!

Вдруг он попросил своего товарища нагнуться, а сам полез к нему на спину. Взобравшись, быстро подсунул под лист, неизвестно откуда оказавшуюся в его руках железку и решительно оторвал от потолка край железного листа.В отверстие глядело хмурое небо.

После минутного молчания кто-то удивлённо произнёс:

- Братцы, а ведь это свобода. Когда еще представится такой случай?

И вот, кстати, вспомнился еще и такой случай. Как-то во время их наступления немцы, по-видимому, предприняли контратаку. Все их отделение собралось в какой-то то ли яме, то ли большой воронке, ждали новой команды, и вдруг с фланга прибежал какой-то солдат и начал им кричать: «Уходите, немцы совсем близко!» И когда они выглянули из траншеи, то увидели, что немцы, действительно, были уже совсем близко, фактически на расстоянии броска гранаты. Отец был убежден, что если бы не тот солдат, то хватило бы одной гранаты, чтобы они все в той яме и остались...

Через несколько дней нас отправили захватывать плацдарм недалеко от того разрушенного моста по дороге Варшава - Берлин. Чтобы сократить расстояние до немецкого берега было решено заранее переправить бойцов лодками на остров посредине реки и уже оттуда атаковать. Нас переправили благополучно, но немцы открыли шлюзы выше по реке и вода стала прибывать. Остров затопило, солдаты 3 дня стояли по пояс в воде БЕЗ ЕДЫ И СНА, а потом во время штурма их подобрали наши лодки и они пошли в атаку (откуда только силы взялись).

Местные жители, как легенду, рассказывают о том, что воды Оки, вышедшие из-под разбитого снарядами льда, были красными от крови советских бойцов, которые десятками гибли, пытаясь переправиться через реку под шквальным огнем противника. По воспоминаниям ветеранов 116 бригады в какой-то момент переправы через реку с немецкой стороны через усилитель раздался голос: "Морячки, здесь вам не Тихий! Искупаем в кровавой Оке!" Февральская вода и обломки льдин лишали шанса выжить даже легко раненных. Люди просто уходили под лед.

Командование решило накрыть немцев прямо в окопах, где-то часов в 11 дали ракету, и пехота пошла вперед, мы за ними вручную на колесах покатили орудия, уже осталось до немецких позиций совсем немного, и тут кто-то выстрелил, после чего немцы начали расстреливать нас в упор. Залегли, когда начальство обнаружило такое дело, офицеры начали кричать, мол, поднимайтесь опять в атаку, а какая тут атака, немцы в упор бьют. Наш старшина приказал открыть по пулемету огонь, мы первый раз выстрелили, и тут пулемет сразу дал очередь по нам, старшину мгновенно убило, он стоял на коленях, пуля попала ему прямо в сердце.

И мы ночами шли в танковом десанте. Это так было: танк Т-34 с 76-мм пушкой, бревна по бокам, упор ногами, и сидишь наверху. Только говорят: "Не спать ребята, а то попадете под гусеницы!" Так и говорили: "Ребята, не спите, чтобы не свалиться!" В одном месте налетела "рама", немецкий разведчик, наши танки врассыпную! И всё ночью, ночью... ничего не поймешь, там гудят, там гудят.

Помню, как мы затаскивали 45-мм орудие на второй этаж, чтобы стрелять по корпусу училища, размещенном в старом крепостном здании с толстыми каменными стенами. Перед училищем была большая открытая площадь, вымощенная камнями, мы пытались ночью подобраться к училищу через окрестные дома, прилегающие к площади, но тут появился наш командир, майор Белаш, и приказал: "По площади, ползком, вперед!", а там каждый метр пристрелян... Не атака, а настоящее самоубийство. В этот момент был смертельно ранен в живот мой товарищ Бабенко...

Замком передал мне списки личного состава, наш полк в это время стоял во втором эшелоне, во взводе было 17 человек по состоянию на конец марта 1943 г., потом нам дали еще 9 человек. Все солдаты были вооружены винтовками, только мне уже позже выдали автомат. А до того у меня был только пистолет, в бою от него толку нет. Кроме того, у меня во взводе было 2 ручных пулемета, а в роте был один станковый. Позже, после начала наступления, стало получше, даже автоматы появились, всего 5 штук на весь взвод, зато мы стали именоваться "взводом автоматчиков".

Однажды я получил задание из штаба полка поехать вперед в деревню, где намечалось организовать отдых и обед, я ехал на велосипеде по тропинке вдоль опушки леса, слева тянулся кювет, с другой стороны справа была спелая рожь. Вдруг я увидел валяющуюся на земле немецкую пилотку, остановился и поднял ее, какой-то инстинкт подсказал мне, что надо посмотреть в кювет. Там я увидел лежащего немца, который не подавал признаков жизни. Но когда я сделал 2-3 шага назад, он напал на меня, пришлось бросить в него велосипедом.

Тут пришлось трудно, надо было смотреть каждый куст или деревце, они прямо под ними рыли землянки и прятались, если пропустишь, то бандеровцы обязательно дадут очередь в спину. Если село впереди, то окружаем его, я уже был мл. сержантом, командиром отделения, и заходишь взводом туда, идешь и ждешь, что или из окна, или из туалета, или из сарая тебя очередь скосит. Тяжело было там. Лучше бы я десять лет пробыл на фронте, чем там, у меня был бы впереди враг, а эти стреляли только в спину. В селе они кругом прятались по домам, по сараям.

Так я и не нашел комполка, только видел, как некоторые солдаты сбивали на берегу плоты и отправлялись в море, а далеко ты в море на плоту уедешь?! Тем более что немцы постоянно насылали на наши позиции самолеты, сбрасывали бомбы, это страшное дело. Решил я понаблюдать и определить то место, откуда можно переплыть с мыса на другой берег, где бы можно было уйти в партизаны. И заметил скалу, на ней был сооружен какой-то навес, наших же немцы все сильнее выталкивали на берег к морю, а сами сидели наверху и только постреливали, а мы внизу под скалами.

В итоге зимой 1942 г. нас поставили в оборону на Можайском направлении, наступление было прекращено, видимо, не хватало сил, на нашем участке стали периодически готовить отряды лыжников для прохождения ночью в тыл врага. Вечером мы набирали продуктов и дня на 2-3 уходили в тыл немцев. Перед нами в первую очередь ставились задачи по дезорганизации тыла противника, кроме того, в прифронтовой полосе оказалось много предателей, надо было нанести удары по ним, и показать мирному населению, что еще существует Советская власть, и она вернется.

Знаете, когда я увидел перед собой танки, у меня была только одна мысль - если их не остановить, то нам все, хана будет. Так что я выпрыгнул из окопа и побежал к танку, но меня подвела забинтованная голова, видимо, танкисты меня заметили, пришлось залечь, но все-таки их пулемет короткой очередью прошил то место, которое я успел за долю секунды до стрельбы покинуть. Тут и танкисты, и я поняли, что мне удалось достичь так называемой "мертвой зоны", где из пулемета меня уже не достать.

Как мы готовились? Во-первых, учились преодолевать противотанковые рвы. Обычно полагалось использовать для этого фашины, но где их было взять в безлесной местности, поэтому нас учили так - скатываешься в ров, вбиваешь в противоположную стенку, по которой надо забраться, саперную лопатку, встаешь на нее, вбиваешь вторую, а первую вытаскиваешь, и так забираешься наверх. Во-вторых, учились мгновенно окапываться, надо было успеть зарыться в землю с головой за 20 секунд, учились до тех пор, пока не получалось уложиться в это время.

Мы проскочили мост и бросились в атаку к подножью горы, и тут по нам ударила своя артиллерия. Поднимались вверх под непрерывным огнем, по крутому каменному склону, рукой камень заденешь, все сыпется. Крови там пролилось много, характерно было то, что немцы остервенело держались до последнего патрона и человека, весь бой на самой горе слился в сплошную рукопашную схватку. Я когда после взятия Сапун-горы попытался последовательно восстановить в памяти события штурма, то получилось, что только в двух рукопашных в этот день мне пришлось убить человек пятнадцать немцев...

Очень страшно поднять людей в атаку, потому что в этот момент весь огонь противник сосредотачивает: и артиллерию, и пулеметы по переднему краю были распложены, чтоб не дать возможность подняться. Как только человек поднялся, встал в атаку, он теряется - больше уже ничего не остается, ему уже не страшно ни смерть, ничего, отключается, остается главная задача - пройти вперед, взять пункт, траншею, ворваться к противнику, либо окоп, укрытие, которое находится где-нибудь.

Что запомнилось мне в той войне - это непрерывное движение. Вперед и вперед! Спали на ходу. Горячую пущу получили на седьмой день во время короткого отдыха после взятия города Линькоу. Его взяли почти без боя. Этот город запомнился мне особо. Нам объявили, что около трех тысяч японцев после ухода наших основных сил вновь захватили город. Был сформирован специальный отряд, который десантом на самоходках рванулся назад в Линькоу, где остались наш госпиталь и некоторые части дивизии.

Следующая наша большая схватка произошла около моста, который немцы все-таки взорвали, но пехота перелезла, мы как кошки лезли, а вот танки не смогли, и мы по домам разошлись и сидели там тихо, без движения, хотя было слышно, как гудели немецкие подводы, но нам команда была не шевелиться, пока мы сами без поддержки техники. Но тут наши танки где-то перешли вброд, мы на них снова сели, и на Балтийское море вышли. Как попали на берег, смотрим, там еще была посажпошли где-то в обход переправляться.

В итоге я попал в г. Арзамас в 42-й отдельный саперный полк, где нас начали учить на саперов. Обучение было напряженным и быстрым, сначала давали занятия в классе, а затем практика: и подрывным делом занимались, и как разминировать противотанковые и противопехотные мины учились, и запалы разные показывали, и как бикфордовы шнуры применять. Форму выдали сразу, хорошую, но ношеную, правда, вскоре по этой форме...

Я снова все подробно показал по карте. "Комиссия" отпустила остальных двоих приглашенных, меня оставили, и тут мне подполковник заявляет: "Товарищ старший лейтенант, мы хотим поручить вам специальное задание в немецком тылу. Скомплектуем для вас отдельную роту, дадим мастеров на все руки и неделю на подготовку, а дальше получите конкретный приказ и подробности спецзадания", на что я ответил, что готов выполнить любой приказ Родины. И действительно, на следующий день...

Один, новейший немецкий танк проскочил в Шлиссельбург, который был уже почти окружен. По-видимому, с целью вывезти какого-то большого чиновника. Обратно он поехал не по той дороге, по которой прорывался туда. Идя по насыпи узкоколейной железной дороги, он съехал в болото и застрял. Когда подошла наша пехота немцы убежали, бросив исправную машину. В танке была найдена вся техническая документация. На этот новейший танк, называвшийся "Тигром"...

Как-то немцы пошли в атаку. Левее меня стрелял наш станковый пулемёт. И вдруг замолчал. А фашисты всё ближе. Ребята кричат: "Пулемёт! Почему молчит пулемёт?!..." Я голову поднял и вижу, пулемётчики убиты. Лежат, один в одну сторону, второй в другую носом уткнулся. Конечно, в голове сразу эпизод из кинофильма "Чапаев". Но я-то ни разу из "максима" не стрелял. По школьным занятиям знал, как изготовить пулемёт к стрельбе и всё. Да ещё мысль, что без второго номера всё равно вести огонь нельзя. Да есть ли лента? Ещё раз присматриваюсь и вижу, что лента заправлена, думаю, а вдруг не получится. С сомнением, но всё же полез.

26-го июля нашу роту посадили десантом на танки, и мы выехали в направлении Смоленска. По большим дорогам старались не идти, чтобы не попадать под бомбежки. Впереди, напрямик через лес, пробивая просеку, шли тяжелые танки КВ. Идем вперед, а слева, справа, впереди - зарево. Деревни горят. Было неясно, где проходит линия фронта, поэтому, конечно, чувствовали себя неуверенно. Было впечатление, что немцы уже у нас за спиной, а нам еще километров тридцать идти. Я уже потом узнал, что наши там тоже сжигали чего-то, чтобы немцам не досталось, но ощущения были неприятные.

Финны оставляли заслоны из пулеметчиков и снайперов на каждом километре. Под каменными валунами высотой в два этажа, размещались пулеметные точки и своим огнем не давали нам головы поднять. С высоток и из леса по нам стреляли "кукушки", так снайперской пулей был тяжело ранен наш комбат капитан Шкурпела. Нам приходилось залегать, на окопаться было невозможно, чуть копнешь - вода. Нашему батальону пришлось принять участие в штурме ДОТа-"Миллионера". Те, кто воевал на Финской, на линии Маннергейма, хорошо знают, что это за крепость.

Если крупнокалиберный снаряд или авиабомба попадали в болото, "нашпигованное" многоэтажными залежами неразорвавшихся боеприпасов - от детонации происходил грандиозный взрыв, уничтожавший всё вокруг. Вполне вероятно, что поэтому, чтобы избежать напрасных жертв, и мы, и немцы, старались ограничивать применение авиации. Независимо от этого, на нашем "спокойном" СЗФ...

Неожиданно сзади раздалась немецкая речь. Мы смотрим, идут со стороны наших позиций свыше полусотни немцев. Я достал гранату, приготовился рвать чеку и жду. Товарищ взял автомат наизготовку. Но как поступить? Если откроем огонь - верная гибель... Решили, что если нас обнаружат - подрываемся. Но немцы прошли в десяти метрах и не заметили нас. Когда немцы прошли, то товарищ долго не мог вырвать гранату из моей руки, настолько крепко я ее зажал от дикого напряжения...

Один танк нас засек, открыл огонь, недолет, перелет, тут я уже думаю: "Мы это знаем, третий снаряд должен попасть в цель, вилка". Я закричал: "Вилка! Разбегайся!" Разбежались, 10 секунд подождали, снаряда нет, опять к орудию, снова стреляем, и тогда немцы ушли. У нас ни офицеров, никого рядом не было, один сержант, но мы не струсили, каждый про себя решил, что лучше уж погибнуть, чем убегать. Справа от нашей позиции был стог соломы, и когда танки ушли, оттуда к нам подошел майор, наблюдал наш бой, всех по плечу хлопает: "Молодцы! Хорошо стреляли!" А он совсем не наш, не знали чей, у нас в бою лейтенанта даже рядом не было. И вот нас всех майор представил к награде, кому ордена, мне медаль "За отвагу".

Один раз захватили немецких разведчиков. Сидим в землянке, в первой траншее, взводный, я и двое связных. Вход в землянку укрыт плащ-палаткой. Перед окопами, в низинке, была натянута колючая проволока с навешенными на нее консервными банками. Слышим звук, кто-то коснулся проволоки. Мы затаились, мимо землянки кто-то крадется, и стало ясно, что это немецкая разведка. Я еще подумал, сейчас дадут через плащ-палатку очередь внутрь из автомата, и ... поминай как звали. Выждали секунд тридцать, и по команде взводного устроили на немцев облаву. Взяли в плен трех разведчиков, доставили в штаб полка.

Командир роты Грушецкий был поляк по национальности, у нас с ним дружба большая была. Котелок есть, кашу получил и проползешь к капитану, одной ложкой по очереди вместе ели, дружба такая. Один раз получилось так, немцев отогнали, кухня пришла, думаю, пойду, позову его, вижу, а он ко мне идет. И тут снаряд, из немецкого шестиствольного миномета прямо на середине пути разорвался. Хорошо, что мы с ним не встретились, зима, снаряд об землю ударился, и подскочил наверх, осколки пошли выше, тем мы и спаслись, а то бы нас и не было.

За пару часов до атаки нам сказали, что без десяти восемь по высоте "Катюша" "заиграет". Мы обрадовались, у "Катюши" залпы мощные, её огонь, кроме того, ещё и очень сильное моральное воздействие на немцев оказывал. Конечно, после такой подготовки мы могли бы идти в атаку безбоязненно. Но вот, на часах уже 7:50, 7:55, а "Катюша" не приехала. Я не знаю, почему так получилось. Возможно, машина где-нибудь застряла по пути. Однако, так или иначе, атаку ж никто отменять не станет. И ровно в восемь в воздух влетела зелёная ракета. Эта значит, вперёд пехота, в атаку! Без "Катюши", без артподготовки. И попробуй останься в окопе - расстреляют без разговоров.

Только через мост перешли - первый бой, в нем нашего командира взвода убило, Толстопятова. Отошли от водохранилища, а там кругом немцы были, мы видим - стоит их легкий танк, мы сразу же бросились в наступление, не воевали ведь никогда, командир взвода у нас носил фуражку с красным околышем, вместо того чтобы снять ее, его сразу снайпер и убил. Вот мы в наступление пошли, у нас в роте дали ПТР одному курсанту, он сроду из него не стрелял, так его сразу ранило, тогда командир роты взял ружье, танк этот подбил.

Я доложил по полевому телефону обстановку в штаб, и на подмогу к нам подошли три танка. Из одного вылез танкист - "Кто старший?" - "Я, лейтенант Стратиевский" - "Лезьте на броню. Если заметишь "фаустника" сразу стучи прикладом по броне, мы остановимся". Мы двинулись по нашей стороне, а вдоль шоссе стояли сооружения из бревен в виде буквы "П", и в одном из них засел "фаустник", которого мы вовремя заметили. На "фаустпатроне" есть специальный клапан, его сдвигаешь и так устанавливаешь расстояние для стрельбы зарядом на 90- 150 метров, но этот немец замешкался, и танкисты из пушки и пулеметов "проверили" все впереди, мы благополучно перемахнули через шоссе и танки рванули прямо по кювету, в котором засели немцы.

Одну роту я благополучно вывел в деревню (расстояние от передовой до деревни было небольшое - километра три-четыре) и возвратился за второй.В это время пошел снег, а когда мы отошли от передовой, началась сильнейшая пурга и метель. Маршрут проходил по полю и все следы и телефонный кабель, по которому можно было ориентироваться, моментально занесло. Я почувствовал, что могу сбиться с маршрута, и попытался найти кабель. Мои зигзаги заметил командир роты и, подойдя ко мне, спросил: "Ты что, заблудился?" Я ответил, что ищу кабель, который протянут в деревню. Тогда он вытащил из кобуры наган и пригрозил, что если я заведу роту к немцам, первая пуля будет моя. А напороться на немецкие укрепленные районы было очень просто в этой кромешной мгле - ведь сплошной линии фронта не было. Я пошел вперед, а командир роты за мной с наганом.

Так немцы пошли на разведку, темная-темная ночь, хоть глаз выколи, я выставил двоих наблюдателей, протянул к ним проволоку, в случае обнаружения противника надо ее дергать, я рядом с собой повесил консервную банку с камушками, слышу - дергают. Им задача, как подергал - отходить. Передовые приползли и докладывают, что слышно, как идут немцы, тихо переговариваются. Я тихо дал команду: "Стрелять только по команде!" У всех автоматы ППШ, нужно поближе подпустить.

Откуда там взяться друзьям? Вокруг тысячи разных, чужих людей, от которых не знаешь чего ожидать. Даже тот Гриша, с которым мы вместе побежали, хотел мне что-то о себе рассказать, но так и не решился. Я боялся за свою жизнь, и ни с кем не сближался. Жил и дрожал... Не думал ни о чем, и ни о ком, даже о своих родных почти не вспоминал, была только одна мысль - как бы выжить... У меня нет сил вспоминать все это... Даже когда по телевидению показывают передачи про концлагерь, я сразу переключаю...

А положение наше получилось аховое, безнадежное, наши танки нас бросили, связи нет, а из этого ДОТа нас пулеметчики скоро всех посекут. По траншее ко мне подходит ротный - "Грановский, ты у нас самый молодой. Давай, выручай, видишь ДОТ. Надо его любой ценой уничтожить. Действуй, браток". У меня руки замерзли, попросил ребят связать мне две противотанковые гранаты. Винтовку свою оставил на месте. Взял эти гранаты, и у меня еще был бельгийский "браунинг", трофейный, еще с первого дня наступления. Перемахнул через бруствер и пополз к ДОТу, за мной еще один боец, но его убило на первом же метре. Ползу, а по мне стреляют с двух сторон.

Сажали нас по пять-шесть человек на танк и вперед... Если начинается сильное сопротивление - спешиться... Если танк быстро едет - бегом за ним... И в каждом бою из этих пяти, двое обязательно погибнут: И это еще в лучшем случае!.. Мы все это прекрасно понимали, и даже и не мечтали выжить на войне, одним словом - смертники... Никакой надежды...

На рассвете, 1-го Мая, когда полк продолжал вести бои в окруженном нами Правительственном квартале, кто-то из легкораненых бойцов спустился в подвал и сказал, что перед нами Дворец кайзера Вильгельма, но роты к нему подойти не могут, в здании засели недобитые эсэсовцы, простреливают все подходы к Дворцу и, особенно, простиравшуюся перед ним площадь. И я сказал себе, наверное, это будет последний бой, и я обязан участвовать в нем. Встал и пошел в 1-й батальон, занимавший позиции напротив Дворца. Мы снова попробовали пойти в атаку. Повели бойцов комбат Решетнев и я. Только сунулись - навстречу убийственный огонь... Комбат, капитан Алексей Решетнев, сказал мне - "Ну что комсорг, пусть твои комсомольцы пример покажут".

Я на войне считал, что если в сорок первом году выжил, то дальше уже, наверное, не убьют. В январе 1945 года, я, после выписки из госпиталя, где лежал с тяжелым ранением, оказался в отделе кадров офицерского резерва, где получали назначения на фронт, и там встретил подполковника, своего бывшего командира. Он сказал - "Хватит с тебя воевать. Скоро все закончится. Давай я тебя на Дальний Восток отправлю. Зачем тебе опять рисковать?". Я ответил - "Нет, товарищ полковник, хочу вернуться в свою часть". И так дошел до Берлина...

Выскочил из-за дома и... в сорока метрах от себя увидел большую группу немецких солдат. Я назад, заскочил в дом и забрался на чердак. Немцы меня заметили, окружили этот дом и, стреляя с нескольких мест по чердаку из автоматов, кричали - "Рус! Сдавайся!". И я даже слышал, как кто-то из них рассмеялся.Я понял, что отсюда мне уже не уйти, что это моя смертная последняя минута. Приготовил две гранаты и совершенно спокойно сказал себе те же слова, что когда-то произнес в 1942 во время бомбежки в Алагирском ущелье: - "Ну вот, пришла моя смерть", и добавил: - "Живым не сдамся!". Но ведь сберегла меня судьба...

Никто, конечно, войне не обрадовался, но мы думали, что разобьем немцев «в пух и прах», как говорится  «закидаем шапками…» А когда с фронта пошли первые известия, было очень горько и обидно, никто ведь и не думал, что немцы вдруг так попрут, но мы все равно рвались на фронт…