Однажды я получил задание из штаба полка поехать вперед в деревню, где намечалось организовать отдых и обед, я ехал на велосипеде по тропинке вдоль опушки леса, слева тянулся кювет, с другой стороны справа была спелая рожь. Вдруг я увидел валяющуюся на земле немецкую пилотку, остановился и поднял ее, какой-то инстинкт подсказал мне, что надо посмотреть в кювет. Там я увидел лежащего немца, который не подавал признаков жизни. Но когда я сделал 2-3 шага назад, он напал на меня, пришлось бросить в него велосипедом.

Тут пришлось трудно, надо было смотреть каждый куст или деревце, они прямо под ними рыли землянки и прятались, если пропустишь, то бандеровцы обязательно дадут очередь в спину. Если село впереди, то окружаем его, я уже был мл. сержантом, командиром отделения, и заходишь взводом туда, идешь и ждешь, что или из окна, или из туалета, или из сарая тебя очередь скосит. Тяжело было там. Лучше бы я десять лет пробыл на фронте, чем там, у меня был бы впереди враг, а эти стреляли только в спину. В селе они кругом прятались по домам, по сараям.

Так я и не нашел комполка, только видел, как некоторые солдаты сбивали на берегу плоты и отправлялись в море, а далеко ты в море на плоту уедешь?! Тем более что немцы постоянно насылали на наши позиции самолеты, сбрасывали бомбы, это страшное дело. Решил я понаблюдать и определить то место, откуда можно переплыть с мыса на другой берег, где бы можно было уйти в партизаны. И заметил скалу, на ней был сооружен какой-то навес, наших же немцы все сильнее выталкивали на берег к морю, а сами сидели наверху и только постреливали, а мы внизу под скалами.

В итоге зимой 1942 г. нас поставили в оборону на Можайском направлении, наступление было прекращено, видимо, не хватало сил, на нашем участке стали периодически готовить отряды лыжников для прохождения ночью в тыл врага. Вечером мы набирали продуктов и дня на 2-3 уходили в тыл немцев. Перед нами в первую очередь ставились задачи по дезорганизации тыла противника, кроме того, в прифронтовой полосе оказалось много предателей, надо было нанести удары по ним, и показать мирному населению, что еще существует Советская власть, и она вернется.

Знаете, когда я увидел перед собой танки, у меня была только одна мысль - если их не остановить, то нам все, хана будет. Так что я выпрыгнул из окопа и побежал к танку, но меня подвела забинтованная голова, видимо, танкисты меня заметили, пришлось залечь, но все-таки их пулемет короткой очередью прошил то место, которое я успел за долю секунды до стрельбы покинуть. Тут и танкисты, и я поняли, что мне удалось достичь так называемой "мертвой зоны", где из пулемета меня уже не достать.

Как мы готовились? Во-первых, учились преодолевать противотанковые рвы. Обычно полагалось использовать для этого фашины, но где их было взять в безлесной местности, поэтому нас учили так - скатываешься в ров, вбиваешь в противоположную стенку, по которой надо забраться, саперную лопатку, встаешь на нее, вбиваешь вторую, а первую вытаскиваешь, и так забираешься наверх. Во-вторых, учились мгновенно окапываться, надо было успеть зарыться в землю с головой за 20 секунд, учились до тех пор, пока не получалось уложиться в это время.

Мы проскочили мост и бросились в атаку к подножью горы, и тут по нам ударила своя артиллерия. Поднимались вверх под непрерывным огнем, по крутому каменному склону, рукой камень заденешь, все сыпется. Крови там пролилось много, характерно было то, что немцы остервенело держались до последнего патрона и человека, весь бой на самой горе слился в сплошную рукопашную схватку. Я когда после взятия Сапун-горы попытался последовательно восстановить в памяти события штурма, то получилось, что только в двух рукопашных в этот день мне пришлось убить человек пятнадцать немцев...

Очень страшно поднять людей в атаку, потому что в этот момент весь огонь противник сосредотачивает: и артиллерию, и пулеметы по переднему краю были распложены, чтоб не дать возможность подняться. Как только человек поднялся, встал в атаку, он теряется - больше уже ничего не остается, ему уже не страшно ни смерть, ничего, отключается, остается главная задача - пройти вперед, взять пункт, траншею, ворваться к противнику, либо окоп, укрытие, которое находится где-нибудь.

Что запомнилось мне в той войне - это непрерывное движение. Вперед и вперед! Спали на ходу. Горячую пущу получили на седьмой день во время короткого отдыха после взятия города Линькоу. Его взяли почти без боя. Этот город запомнился мне особо. Нам объявили, что около трех тысяч японцев после ухода наших основных сил вновь захватили город. Был сформирован специальный отряд, который десантом на самоходках рванулся назад в Линькоу, где остались наш госпиталь и некоторые части дивизии.

Следующая наша большая схватка произошла около моста, который немцы все-таки взорвали, но пехота перелезла, мы как кошки лезли, а вот танки не смогли, и мы по домам разошлись и сидели там тихо, без движения, хотя было слышно, как гудели немецкие подводы, но нам команда была не шевелиться, пока мы сами без поддержки техники. Но тут наши танки где-то перешли вброд, мы на них снова сели, и на Балтийское море вышли. Как попали на берег, смотрим, там еще была посажпошли где-то в обход переправляться.

В итоге я попал в г. Арзамас в 42-й отдельный саперный полк, где нас начали учить на саперов. Обучение было напряженным и быстрым, сначала давали занятия в классе, а затем практика: и подрывным делом занимались, и как разминировать противотанковые и противопехотные мины учились, и запалы разные показывали, и как бикфордовы шнуры применять. Форму выдали сразу, хорошую, но ношеную, правда, вскоре по этой форме...

Я снова все подробно показал по карте. "Комиссия" отпустила остальных двоих приглашенных, меня оставили, и тут мне подполковник заявляет: "Товарищ старший лейтенант, мы хотим поручить вам специальное задание в немецком тылу. Скомплектуем для вас отдельную роту, дадим мастеров на все руки и неделю на подготовку, а дальше получите конкретный приказ и подробности спецзадания", на что я ответил, что готов выполнить любой приказ Родины. И действительно, на следующий день...

Один, новейший немецкий танк проскочил в Шлиссельбург, который был уже почти окружен. По-видимому, с целью вывезти какого-то большого чиновника. Обратно он поехал не по той дороге, по которой прорывался туда. Идя по насыпи узкоколейной железной дороги, он съехал в болото и застрял. Когда подошла наша пехота немцы убежали, бросив исправную машину. В танке была найдена вся техническая документация. На этот новейший танк, называвшийся "Тигром"...

Как-то немцы пошли в атаку. Левее меня стрелял наш станковый пулемёт. И вдруг замолчал. А фашисты всё ближе. Ребята кричат: "Пулемёт! Почему молчит пулемёт?!..." Я голову поднял и вижу, пулемётчики убиты. Лежат, один в одну сторону, второй в другую носом уткнулся. Конечно, в голове сразу эпизод из кинофильма "Чапаев". Но я-то ни разу из "максима" не стрелял. По школьным занятиям знал, как изготовить пулемёт к стрельбе и всё. Да ещё мысль, что без второго номера всё равно вести огонь нельзя. Да есть ли лента? Ещё раз присматриваюсь и вижу, что лента заправлена, думаю, а вдруг не получится. С сомнением, но всё же полез.

26-го июля нашу роту посадили десантом на танки, и мы выехали в направлении Смоленска. По большим дорогам старались не идти, чтобы не попадать под бомбежки. Впереди, напрямик через лес, пробивая просеку, шли тяжелые танки КВ. Идем вперед, а слева, справа, впереди - зарево. Деревни горят. Было неясно, где проходит линия фронта, поэтому, конечно, чувствовали себя неуверенно. Было впечатление, что немцы уже у нас за спиной, а нам еще километров тридцать идти. Я уже потом узнал, что наши там тоже сжигали чего-то, чтобы немцам не досталось, но ощущения были неприятные.

Финны оставляли заслоны из пулеметчиков и снайперов на каждом километре. Под каменными валунами высотой в два этажа, размещались пулеметные точки и своим огнем не давали нам головы поднять. С высоток и из леса по нам стреляли "кукушки", так снайперской пулей был тяжело ранен наш комбат капитан Шкурпела. Нам приходилось залегать, на окопаться было невозможно, чуть копнешь - вода. Нашему батальону пришлось принять участие в штурме ДОТа-"Миллионера". Те, кто воевал на Финской, на линии Маннергейма, хорошо знают, что это за крепость.

Если крупнокалиберный снаряд или авиабомба попадали в болото, "нашпигованное" многоэтажными залежами неразорвавшихся боеприпасов - от детонации происходил грандиозный взрыв, уничтожавший всё вокруг. Вполне вероятно, что поэтому, чтобы избежать напрасных жертв, и мы, и немцы, старались ограничивать применение авиации. Независимо от этого, на нашем "спокойном" СЗФ...

Неожиданно сзади раздалась немецкая речь. Мы смотрим, идут со стороны наших позиций свыше полусотни немцев. Я достал гранату, приготовился рвать чеку и жду. Товарищ взял автомат наизготовку. Но как поступить? Если откроем огонь - верная гибель... Решили, что если нас обнаружат - подрываемся. Но немцы прошли в десяти метрах и не заметили нас. Когда немцы прошли, то товарищ долго не мог вырвать гранату из моей руки, настолько крепко я ее зажал от дикого напряжения...

Один танк нас засек, открыл огонь, недолет, перелет, тут я уже думаю: "Мы это знаем, третий снаряд должен попасть в цель, вилка". Я закричал: "Вилка! Разбегайся!" Разбежались, 10 секунд подождали, снаряда нет, опять к орудию, снова стреляем, и тогда немцы ушли. У нас ни офицеров, никого рядом не было, один сержант, но мы не струсили, каждый про себя решил, что лучше уж погибнуть, чем убегать. Справа от нашей позиции был стог соломы, и когда танки ушли, оттуда к нам подошел майор, наблюдал наш бой, всех по плечу хлопает: "Молодцы! Хорошо стреляли!" А он совсем не наш, не знали чей, у нас в бою лейтенанта даже рядом не было. И вот нас всех майор представил к награде, кому ордена, мне медаль "За отвагу".

Один раз захватили немецких разведчиков. Сидим в землянке, в первой траншее, взводный, я и двое связных. Вход в землянку укрыт плащ-палаткой. Перед окопами, в низинке, была натянута колючая проволока с навешенными на нее консервными банками. Слышим звук, кто-то коснулся проволоки. Мы затаились, мимо землянки кто-то крадется, и стало ясно, что это немецкая разведка. Я еще подумал, сейчас дадут через плащ-палатку очередь внутрь из автомата, и ... поминай как звали. Выждали секунд тридцать, и по команде взводного устроили на немцев облаву. Взяли в плен трех разведчиков, доставили в штаб полка.

Командир роты Грушецкий был поляк по национальности, у нас с ним дружба большая была. Котелок есть, кашу получил и проползешь к капитану, одной ложкой по очереди вместе ели, дружба такая. Один раз получилось так, немцев отогнали, кухня пришла, думаю, пойду, позову его, вижу, а он ко мне идет. И тут снаряд, из немецкого шестиствольного миномета прямо на середине пути разорвался. Хорошо, что мы с ним не встретились, зима, снаряд об землю ударился, и подскочил наверх, осколки пошли выше, тем мы и спаслись, а то бы нас и не было.

За пару часов до атаки нам сказали, что без десяти восемь по высоте "Катюша" "заиграет". Мы обрадовались, у "Катюши" залпы мощные, её огонь, кроме того, ещё и очень сильное моральное воздействие на немцев оказывал. Конечно, после такой подготовки мы могли бы идти в атаку безбоязненно. Но вот, на часах уже 7:50, 7:55, а "Катюша" не приехала. Я не знаю, почему так получилось. Возможно, машина где-нибудь застряла по пути. Однако, так или иначе, атаку ж никто отменять не станет. И ровно в восемь в воздух влетела зелёная ракета. Эта значит, вперёд пехота, в атаку! Без "Катюши", без артподготовки. И попробуй останься в окопе - расстреляют без разговоров.

Только через мост перешли - первый бой, в нем нашего командира взвода убило, Толстопятова. Отошли от водохранилища, а там кругом немцы были, мы видим - стоит их легкий танк, мы сразу же бросились в наступление, не воевали ведь никогда, командир взвода у нас носил фуражку с красным околышем, вместо того чтобы снять ее, его сразу снайпер и убил. Вот мы в наступление пошли, у нас в роте дали ПТР одному курсанту, он сроду из него не стрелял, так его сразу ранило, тогда командир роты взял ружье, танк этот подбил.

Я доложил по полевому телефону обстановку в штаб, и на подмогу к нам подошли три танка. Из одного вылез танкист - "Кто старший?" - "Я, лейтенант Стратиевский" - "Лезьте на броню. Если заметишь "фаустника" сразу стучи прикладом по броне, мы остановимся". Мы двинулись по нашей стороне, а вдоль шоссе стояли сооружения из бревен в виде буквы "П", и в одном из них засел "фаустник", которого мы вовремя заметили. На "фаустпатроне" есть специальный клапан, его сдвигаешь и так устанавливаешь расстояние для стрельбы зарядом на 90- 150 метров, но этот немец замешкался, и танкисты из пушки и пулеметов "проверили" все впереди, мы благополучно перемахнули через шоссе и танки рванули прямо по кювету, в котором засели немцы.

Одну роту я благополучно вывел в деревню (расстояние от передовой до деревни было небольшое - километра три-четыре) и возвратился за второй.В это время пошел снег, а когда мы отошли от передовой, началась сильнейшая пурга и метель. Маршрут проходил по полю и все следы и телефонный кабель, по которому можно было ориентироваться, моментально занесло. Я почувствовал, что могу сбиться с маршрута, и попытался найти кабель. Мои зигзаги заметил командир роты и, подойдя ко мне, спросил: "Ты что, заблудился?" Я ответил, что ищу кабель, который протянут в деревню. Тогда он вытащил из кобуры наган и пригрозил, что если я заведу роту к немцам, первая пуля будет моя. А напороться на немецкие укрепленные районы было очень просто в этой кромешной мгле - ведь сплошной линии фронта не было. Я пошел вперед, а командир роты за мной с наганом.

Так немцы пошли на разведку, темная-темная ночь, хоть глаз выколи, я выставил двоих наблюдателей, протянул к ним проволоку, в случае обнаружения противника надо ее дергать, я рядом с собой повесил консервную банку с камушками, слышу - дергают. Им задача, как подергал - отходить. Передовые приползли и докладывают, что слышно, как идут немцы, тихо переговариваются. Я тихо дал команду: "Стрелять только по команде!" У всех автоматы ППШ, нужно поближе подпустить.

Откуда там взяться друзьям? Вокруг тысячи разных, чужих людей, от которых не знаешь чего ожидать. Даже тот Гриша, с которым мы вместе побежали, хотел мне что-то о себе рассказать, но так и не решился. Я боялся за свою жизнь, и ни с кем не сближался. Жил и дрожал... Не думал ни о чем, и ни о ком, даже о своих родных почти не вспоминал, была только одна мысль - как бы выжить... У меня нет сил вспоминать все это... Даже когда по телевидению показывают передачи про концлагерь, я сразу переключаю...

А положение наше получилось аховое, безнадежное, наши танки нас бросили, связи нет, а из этого ДОТа нас пулеметчики скоро всех посекут. По траншее ко мне подходит ротный - "Грановский, ты у нас самый молодой. Давай, выручай, видишь ДОТ. Надо его любой ценой уничтожить. Действуй, браток". У меня руки замерзли, попросил ребят связать мне две противотанковые гранаты. Винтовку свою оставил на месте. Взял эти гранаты, и у меня еще был бельгийский "браунинг", трофейный, еще с первого дня наступления. Перемахнул через бруствер и пополз к ДОТу, за мной еще один боец, но его убило на первом же метре. Ползу, а по мне стреляют с двух сторон.

Сажали нас по пять-шесть человек на танк и вперед... Если начинается сильное сопротивление - спешиться... Если танк быстро едет - бегом за ним... И в каждом бою из этих пяти, двое обязательно погибнут: И это еще в лучшем случае!.. Мы все это прекрасно понимали, и даже и не мечтали выжить на войне, одним словом - смертники... Никакой надежды...

На рассвете, 1-го Мая, когда полк продолжал вести бои в окруженном нами Правительственном квартале, кто-то из легкораненых бойцов спустился в подвал и сказал, что перед нами Дворец кайзера Вильгельма, но роты к нему подойти не могут, в здании засели недобитые эсэсовцы, простреливают все подходы к Дворцу и, особенно, простиравшуюся перед ним площадь. И я сказал себе, наверное, это будет последний бой, и я обязан участвовать в нем. Встал и пошел в 1-й батальон, занимавший позиции напротив Дворца. Мы снова попробовали пойти в атаку. Повели бойцов комбат Решетнев и я. Только сунулись - навстречу убийственный огонь... Комбат, капитан Алексей Решетнев, сказал мне - "Ну что комсорг, пусть твои комсомольцы пример покажут".

Я на войне считал, что если в сорок первом году выжил, то дальше уже, наверное, не убьют. В январе 1945 года, я, после выписки из госпиталя, где лежал с тяжелым ранением, оказался в отделе кадров офицерского резерва, где получали назначения на фронт, и там встретил подполковника, своего бывшего командира. Он сказал - "Хватит с тебя воевать. Скоро все закончится. Давай я тебя на Дальний Восток отправлю. Зачем тебе опять рисковать?". Я ответил - "Нет, товарищ полковник, хочу вернуться в свою часть". И так дошел до Берлина...

Выскочил из-за дома и... в сорока метрах от себя увидел большую группу немецких солдат. Я назад, заскочил в дом и забрался на чердак. Немцы меня заметили, окружили этот дом и, стреляя с нескольких мест по чердаку из автоматов, кричали - "Рус! Сдавайся!". И я даже слышал, как кто-то из них рассмеялся.Я понял, что отсюда мне уже не уйти, что это моя смертная последняя минута. Приготовил две гранаты и совершенно спокойно сказал себе те же слова, что когда-то произнес в 1942 во время бомбежки в Алагирском ущелье: - "Ну вот, пришла моя смерть", и добавил: - "Живым не сдамся!". Но ведь сберегла меня судьба...

Никто, конечно, войне не обрадовался, но мы думали, что разобьем немцев «в пух и прах», как говорится  «закидаем шапками…» А когда с фронта пошли первые известия, было очень горько и обидно, никто ведь и не думал, что немцы вдруг так попрут, но мы все равно рвались на фронт…

Снаряд разорвался точно в месте расположения штаба полка. И тогда  погиб мой друг Абраша Басович, наш военфельдшер Алексей и врач полка Давыдов, и много других людей, которых я  лично знал. И только схоронил я друга Абрашу, как мне передают письмо от матери, в котором она сообщает , что немцы расстреляли на Украине 58 человек нашей родни. И тогда я сорвался. Взял  противотанковые гранаты, и пошел в порт, где в портовых подвалах и складах прятались гражданские немецкие беженцы. И когда я открыл подвальный люк и приготовил связку гранат, в это время в подвале заплакал ребенок. И я не смог кинуть туда гранаты. Рука не поднялась... Но я считаю , что за своих родных я и так за два с лишним года в пехоте, достаточно отомстил.

I participated in three forced crossings over rivers. Now it is difficult even to imagine but at that time we didn’t feel anything special as if we were injected with some tranquilizer. I also remember that my overcoat was perforated in several places…

 С донесением поехал, мне надо было в объезд ехать, а это долго, и я решил напрямик, быстрее донесения доставить. Немцы меня заметили, начали обстрел. Огонь был сильный, немцы то из минометов, то из пулеметов обстреливали. Мина прямо передо мной разорвалась. Осколки. Один моей лошади попал прямо по горлу. Как ножом перерезало горло, а мне другой в грудь попал. Лошадь стала разом падать, я одну ногу успел выдернуть, а другая в стремени осталась. И на эту ногу она шлепнулась замертво.

Дело в том, что просто мы не были готовы к войне. Немцы готовились к войне давно. Они имели современные самолеты, которые наши «Ишаки» сбивали вот так. Они все вверх, вниз, а скорость страшная у них, у «Мессершмидтов» была, истребителей немецких. Бомбардировщики, танки у них были. Мощные танки были. Пехота была оснащена автоматами, противотанковыми ружьями, противотанковой артиллерией. Короче говоря, немцы вступили в войну с высокой, такой, технически оснащенностью.

In general I wasn’t superstitious but when I was healing my first wounds at home, my mom gave me some printed “Divine Letter,” on some 5-6 pages. Since our soldiers military blouses were without breastpockets, I sewed two small pockets to the inside of my blouse, one – for the Communist Party member’s card, the second – for the “Divine Letter.” I carried both up to the end of the war. When I returned home, I said: “Mom, your letter helped.”

Но вдруг какая-то сила  подняла меня,  и я не помню, как мои ноги высунулись наружу, затем я сам решительно пролез в него, ухватился правой рукой за край окошка, повернулся лицом по ходу поезда, который в этот момент набирал скорость после очередного подъема. Сильно оттолкнулся от вагона левой рукой и отпустил окошко. Я думал, что упаду на ноги, но упал боком, и по инерции перевернулся через голову. Вскочил на ноги и побежал вдоль мчавшегося состава. И тут,  сообразив, что меня могут увидеть из поезда, побежал в степь. Вышел к железной дороге, и вдруг,  на фоне вечернего неба заметил человеческую фигурку. Схватил в руку камень и приготовился «сражаться за  свою свободу».

Когда объявили о начале войны, то я думал,  что все закончится через  одну неделю  победоносным  вступлением нашей Красной Армии в Берлин. И когда 25-го июня в городе появились первые беженцы из  Западной Украины , то для меня это стало неожиданностью.

В начале апреля  в каком-то курском селе  из остатков  двух стрелковых бригад  143-й и 96-ой, и еще  каких-то отдельных частей стали формировать эту дивизию. По прибытии нам сразу вручили гвардейские значки. В этот значок мне  вскоре попал немецкий осколок и покорежил его ,  но не пробил.

Ранним утром, на станции Львов, в наш состав  на полной скорости врезался  маневровый паровоз с четырьмя вагонами 152-мм снарядов. Погибла паровозная бригада нашего эшелона, поезд покатился назад, но в последнем вагоне на тормозной площадке находился железнодорожник, который успел спрыгнуть и сунуть тормозной башмак под колеса.

It is impossible to get used to the deaths of your fellow-soldiers. It is completely different from a death of some elderly person. Here, at the front, you see the death of a young man who just a moment before rubbed shoulders or socialized with you and you understand that you could be in his place…

Уже в сентябре нередко можно было услышать  от некоторых горожан – «Немцы   скоро придут, мы с вами рассчитаемся!». И все равно, у многих евреев, инстинкт самосохранения в данной ситуации не сработал.

Чувствовалось, что война будет, но дипломатические отношения с Германией как-то нас успокаивали, и когда будет война, мы не знали. Я не слышал, чтобы наше население массово скупало спички или соль, но мы знали, что на границе стоит много немецких войск.

Мы же тогда не задумывались, за что конкретно. Просто надо было. Мы были комсомольцы все. Ну, воевали, ну так нас воспитали, что к фашизму вот к этому, очень была большая ненависть. Ну, Симонова читаешь, «Сколько раз немца увидишь, столько раз и убей!». Так что было очень сильным. Поэтому, когда я в первый раз увидел в 1991 году на площади Революции настоящего нациста со свастикой на рукаве белой, то есть с черной свастикой, у меня, знаете, так машинально, автомат на грудь, пытаешься как будто. Я бы его убил, будь у меня автомат. В наше время, как известно, ни один фашист до Москвы не дошел.

Я был в действующей армии все 4 года войны. Конечно, не все это время  пришлось быть на передовой. Были и отходы на отдых и на переформирование, переходы и переезды  на другие участки фронта. Но самые острые и страшные впечатления сохранились у меня от пребывания на передовой. Хотя, конечно, запомнились и постоянное недоедание,  и неописуемый холод зимой 1941-1942 годов. Хорошо помню невеселое время отступления, когда казалось, что живым уцелеть невозможно.

Однажды, когда мы только пришли с полевых занятий, обедали и вдруг зычный голос дежурного: «Тревога»! Надо было скоропалительно бежать в оружейную комнату, взять винтовку, лопатку, подсумок, противогаз, построиться...

Оборону фашисты готовили очень тщательно. Они настроены были там надолго остаться, загоняли наше население на строительство укреплений. Хотели уморить город Ленинград голодом, поэтому особой активности не проявляли в наступлении. Наступали для уничтожения Ладожской линии, по которой эвакуировали население и в какой-то мере подвозили продовольствие, боеприпасы.

Я мог передвигаться, говорить, видеть, но рана не закрывалась, и как поведет себя осколок в  моей голове, никто из врачей прогнозировать не решался.