Потом начали эвакуировать раненных солдат. В наших тяжелых самоходках экипажи состояли из пяти человек, поэтому нам под непрерывным пулеметным огнем на нейтральной полосе пришлось вытаскивать в безопасное место пятнадцать наших раненых товарищей. Невдалеке находился небольшой овражек, туда мы и стаскали. Потом вспомнили про Ушпика и решили тоже вытащить его тело с нейтралки. Подползли к нему, но когда старший лейтенант забирал у него документы, то ухом прислонился к груди, а он оказывается живой...

Самоходки атаковали одну деревню, но наша пехота, двигавшаяся цепями перед нами, залегла под сильным немецким огнем. САУ тоже остановились, вели огонь с места. Вдруг моя установка дернулась, и пошла вперед без команды. Мой механик-водитель Ким Байджуманов, молодой парень, татарин по национальности, не реагировал на команды, машина шла прямо на деревню, и за моей установкой вперед рванули еще две СУ-76. Влетаем в деревню, немцы разбегаются по сторонам, и тут самоходка врезается в избу и останавливается. Оказывается, что в самоходку влетела болванка, пробила грудь механика- водителя, и он уже мертвый, в последней конвульсии, выжал газ, и наша самоходка все время двигалась вперед.

После окончательного разгрома Короунь-Шевченковской окруженной группировки, мой экипаж расформировали, его заменили молодыми, чуть старше меня, ребятами. И снова пришлось «притираться»: механик-водитель - горячий грузин, наводчик – украинец, заряжающий - тоже украинец. «Сколачивание» экипажа начали с пения украинских песен. Как же мои «хохлы» красиво пели украинские народные песни! А я знал все песни гражданской войны, из кинофильмов и революционные, а грузин здорово плясал, так, что на привалах около нашей самоходки «дым стоял коромыслом»!

Стрелять надо. Подсадил меня второй номер. Поддержал – отдача-то у ружья сумасшедшая. Я выстрелил – с первого выстрела танк загорелся. Люки не открылись. Немецкие танки ведь бензиновые все были. Взорвался, видно.

They sent in 5 T-34 tanks with mine-clearing attachments ahead of us. The mine-clearing tanks are pretty slow, and the Germans immediately destroyed three of them…seeing this, we all rushed forward, hoping to get lucky…the minefield was made up of massive anti-tank mines, each with 100-200 kilograms of explosives. Any crew that drove over one of these went straight to heaven, their assault guns just disintegrated. A third of our assault guns blew up then and there…After fifteen minutes we reached the now-empty German village. Aside from those who died in the minefields, we had no losses. Most of the crews dismounted and began scavenging for “trophies”, but my guys stayed in the assault gun. I always thought it was a bad omen to take something that doesn’t belong to you. All of a sudden I saw a friend of mine named Topkasov carrying a new pair of leather boots, and instantly got the feeling that something bad was about to happen…

The ground was like steel—we could not even dig out a shelter. So you’d lie behind a dead body, piercing a tin can with a knife to open it. What vodka?! The whole of three months we were in the snow. We made a rampart of it, lying down in the center layer and covering ourselves with snow. If we stopped for 2-3 nights, then we made tents out of pine branches. In the day we’d light a campfire, but in the night—it was not allowed—we were afraid of planes seeing us.

I was a good student in the classroom, but in the vehicle itself I had to stand on my tiptoes just to try and reach the gunsight. The shoots were early in the morning, too, I didn’t really see the target at all – sent all my three practice shells into the empty sky. The assault gun commander was a veteran tanker, fought in T-70s, came to us straight from the hospital. When I finished, he nearly cried, and told me: “son, what am I going to do with you once we get to the front? The assault gun exists to fire at tanks over open sights – if we can’t shoot, we’ll just be a practice target for them.”

Я считал, что немцы очень дисциплинированный, шаблонный народ и решение нужно принимать абсурдное, чтобы не укладывалось у нормального человека в голове. Вот самый лучший козырь! И я попер по кустарникам немцам навстречу, когда мы уничтожили 8 «Тигров». Это единственно правильное было решение! Отступать было нельзя: свои расстреляют за трусость. Не идти на немцев - они тебя сожгут. Так что нужны были нестандартные решения.

В Прибалтике, когда 2-й Белорусский фронт уже отрезал немецкую группировку, это октябрь месяц был, немцы плавный отход осуществляли. Арьергард днем наступает, к вечеру занимает оборону. Пока мы разбираемся, что к чему, когда начинаем, уже докладывают: "Немцев нет". Километров 20-30 продвинулись. Опять арьергард. Опять постреляли. Опять остановились. Вот такое было явление. Вдоль Рижского шоссе, правда, можно было сделать маневр, обойти…

Что запомнилось на войне? Очень много нужно было копать. Как только займешь какой-нибудь рубеж, или переедешь, обязательно надо было закапывать машину. Командир машины постоянно находился при штабе, механика от работ освобождали совсем. Оставались наводчик, замковый и заряжающий. Вот эти 3 человека должны были самоходку каждый раз зарыть.

There was an 8-wheeled German gun-armed armoured car at the outskirts of the village, pinning our infantry down by its fire. Lt. Karginov told me to turn the SP to the right and our second shot blew the turret off the German armoured car.