Тогда начались тяжелые бои, немцы всегда шли в атаку при поддержке танков, бронетранспортеров, у них была высокая механизация. Вот танки представляли для нас самую большую опасность, потому что единственным средством борьбы с ними у курсантов имелись только бутылки с горючей смесью. Но в итоге мы научились пользоваться ими - надо было просто пропустить танки через окопы, а когда они уже уходили, то по корме бросить бутылку, и такая тактика принесла нам пользу, немцы вскоре почувствовали, что постоянно в атаках теряют танки.

Он пропустил колонну танков противника на расстояние, сколько занимал его взвод и начал бить их по борту и в корму. В итоге 16 или 18 танков за несколько минут загорелись. Это только его экипаж, а взвод тоже не сидел. Шолохов начал бить по танкам, сначала с первой, а его экипажи взвода где-то с середины. А авиация противника беспрерывно вела бомбежку, и когда стали гореть немецкие танки, то обволокло всю реку и лес дымом, гарью. Авиации противника стало трудно различить, где наша военная техника, а где немецкая.

Мы на плотах двинулись через реку, но на середине Днепра нас заметили, стали бить из минометов по воде, и стрелять по нам из пулеметов с высокого противоположного берега. Мы достигли правого берега, поднялись под плотным огнем в атаку и захватили часть немецкой траншеи на бугре. Радист передал, что плацдарм захвачен, и из бригадных тылов стали перебрасывать через реку всех, кого наскребли на расширение плацдарма. Вслед за нами переправился сводный торяд, под командованием командира минометного дивизиона , еврея из Белоруссии майора Герчикова, состоявший из бригадной роты автоматчиков и "сборной" со всех тыловых подразделений. Пока к нам на помощь подошла пехота из какой-то стрелковой дивизии, мы за двое суток отбили 12 немецких атак, и дважды немецкие танки врывались на наши позиции, и просто стирали наши окопы своими гусеницами. Артиллерии с другого берега била и по танкам, и по нам...

Первый бой, мы только первую бомбежку услышали, кругом дым, рвется, когда люк передний закроешь, через оптический прицел только и видишь "земля-небо, земля-небо". Вот и все, командир только указание даст, так ориентир и уловишь. Перед нашей атакой была артподготовка, потом за валом огня мы пошли, на первые немецкие траншеи наехали, я через триплекс увидел, да и почувствовал, что на траншеи наехали. Увидел уже наши первые горящие машины. В первом бою мы много на пулеметы наезжали, командир из пушки и спаренного пулемета лупил. А стрелок-радист, ему тоже через небольшую дырочку многого не видно, ты уже сам что-то через триплекс видишь, в бок его пихаешь, он только поворачивает, диск поставит, и на гашетку нажимает.

В проеме, в двух метрах от меня показалась спина в немецком мундире, руки раздвинуты, видно смотрит в бинокль. Меня уже посчитали мертвым, и немец не чувствовал никакой опасности сзади. Решение пришло за доли секунды. Я, вместо того чтобы выстрелить в себя, и покончить разом со всем, выстрелил в немецкую спину. Немец сник, стал падать, заваливаясь вперед. И в этот момент снова разрывы снарядов в траншее. Еще осыпалась земля, как я выскочил из блиндажа, перепрыгнул через что-то, и застыл на месте...

Гнали мы - сколько у машины есть мощи. И вот такой танк шёл. Они снаряды заталкивают без конца, пулемёты - 2 работают, и потом связки гранат, - там специальные такие колечки у гранат Ф-1, - и в люки бросают. Вот такая громила шла. Я стал разворачиваться, думаю, что сейчас бок подставлю, и всё. Только, я помню, у меня такая мысль - и в это время громаднейший взрыв. Меня с сиденьем вырвало и отбросило назад, ладно ещё снаряды не взорвались. Танк наклонился в кювет, левая гусеница с катков соскочила.

Нужно проехать мимо дома Гестапо и въехать в первые ворота, ведущие парк и по аллее ехать в сторону рейхстага. Посыльный от командующего армией садится на танк, как сопровождение. Они впереди, за ними танки батальона. Мы видим, как они проскакивают первые ворота, видимо не заметив их, движутся дальше ко вторым мимо здания театра Король-Опера, находящегося в руках у немцев. Вдруг со стороны этого театра выстрел, и танк загорелся сразу. На наших глазах в 50-ти метрах горит танк, где девочка, где ребята, которые поехали за героями, и мы ничего не можем сделать... Они все выскочили, но видимо был пробит бак, они облиты все дистопливом, в пламени...

В июне 1941 года  я находился в пионерском лагере в селе Федычин. Лагерь был устроен в старом графском замке. Ранним утром, 22-го июня, бомбили Луцк и мы, проснувшись, увидели, как в городе бушуют пожары, над кварталами столбы черного дыма, слышались взрывы. В  7-00  в лагерь приехал  автобус «газик», из него вышел солдат с винтовкой и сказал –«Началась война! Грузите младших в автобус! За другими приеду следующим рейсом». Вернулись в город, пришел на квартиру , которую мы снимали у одного местного еврея, и тут снова стали бомбить. Спрятались в подвале: хозяин квартиры с женой и пятью детьми , и я . Хозяин  сказал –«Ну,  нашла коса на камень,  русские немцам теперь точно все кости переломают!». 25-го  июня,  отец, уже призванный в армию как старший лейтенант запаса, посадил  меня на поезд , уходящий   на восток.

Вскоре началось немецкое наступление, но на нашем рубеже мы их остановили, дальше нас они не прошли. Подбил ли там кого не знаю, хотя стреляли мы много, факт, что меня самого не подбили. Потом мы пошли в наступление в сторону Украины, через Томаровку что-ли. За бои под Курском мне было присвоено гвардейское звание, тогда оно автоматически не присваивалось, нужно было в бою подтвердить.

Фронтовикам известно, что танкист, как и летчик, редко кто мог уцелеть во время ВОВ, находясь год-два в действующей армии, а тем более с июня 1941 по май 1945 года.  Жаркой Филипп Михайлович относится к тем немногочисленным счастливчикам. Менялись наименование полков, погибали друзья-танкисты, а танковые части, в которых он служил, прошли с соответствующими переформированиями от приграничного Львова 41 года до Берлинского рейхстага 45 года.  Итог – в 24 года «только» три ранения и 6 орденов из них 3 – боевого «Красного Знамени». убликуемые воспоминания, сокращенные под формат сайта «Я помню», относятся к боевым действиям 12-й танковой бригады в 1942 году в Харьковской и Сталинградских операциях.

...я за всю войну ни одного дня не спал на кровати - то на нарах, то на досках. Механик и радист обычно у себя на сидении устраивались, а мы на боеукладке. Иногда доску на борту возили - внутрь на погон башни поставишь и спишь. Если весь полк ночует, то на моторном отделение расстилаешь брезент, от двигателя тепло…

В то время когда нас призвали, немцы уже подходили к Дону. Всю живность: коров, овец, лошадей угоняли на восток, чтобы не достались врагу. Собрали огромный обоз -телег, наверное, пятьдесят. Посадили на него нас и молодежь допризывного возраста и повезли на восток.

Однажды остановились, вышли из танков. Боя не было. И вдруг начинается минометный обстрел. Вот, думаю, можно погибнуть, не ведя бой. Вот тут страх берет. Никакого страха, когда вел бой против атакующих танков я не испытывал и не думал, что меня могут убить. Я только думал, как мне лучше выполнить задачу. Думаю, то так было у каждого. Если ты струсил в бою, так ты первым погиб…

Танк стало немного заносить. Я наполовину высунулся из люка. И наехали мы на «свежую» мину. Взрыв. Меня выбросило наружу, и я потерял сознание. Очнулся, вижу,  что весь залит кровью,  а моя левая рука была просто перемолота в фарш. И снова,  вокруг померк свет, я «отключился», полный провал в сознании.

Тогда было какое-то непонятное состояние. Знал, что будут вражеские танки, что надо их подбивать, двигаться вперед, что нужно делать все, чтобы победить. Помню, как подбил самоходку, - попал с близкого расстояния... Мы освободили Волохов, Карачев и Брянск. Когда Брянск освободили, нас вывели на переформирование в брянские леса, где мы очень долго стояли.

Очень тяжелые бои. Многие там навсегда лежать остались.Нас очень донимали снайпера-кукушки. Как то, на перекрестке лесных дорог, мы попали в засаду. У нас были танки последнего выпуска, с зенитными пулеметами на башнях. Троих кукушек сбил из пулемета с верхушек деревьев.Финны неплохо действовали в нашем тылу. Проходили на лыжах через леса и устраивали нам кровавые концерты. Был один случай.Для бойцов организовали баню в лесу. Поставили большую брезентовую палатку, натопили внутри, и бойцы заходили внутрь помыться.С пригорка на лыжах выскочили три финна с автоматами, и убили несколько наших, мывшихся в этой походной бане.Тяжелая была война...

И тут, я заплакал…  Ни боль, ни потери, ни страх  не были причиной этих слез.  Плакал от осознания трагедии отступления, свидетелем и участником которой мне пришлось стать, от страшных мыслей, что все наши жертвы были напрасны…

Я плакал,  оттого,  что у меня даже нет гранаты взорвать себя вместе с немцами.  Плакал от  самой мысли, что немцы уже на левом берегу Днепра.

Ни один немецкий танк не выдерживал, «пантеры», «фердинанды». Боялись наших машин. Они боялись не танка, а дульного тормоза. Почему наши танкисты на тридцатьчетверках стали приспосабливаться? Как увидят немцы пушку, сразу выскакивают.

Немцы, напугали: « Русские придут, перережут вас к чёртовой матери». Они поэтому .… Сперва они не знали, потом разнюхали, солдат есть солдат. По косяку, за защёлку нитка просунута, шнурок, и в косяки-то спущены, их не видно. Стучишь. Закрыто. Ломать не будешь ведь, правильно. А потом раз, открываешь, слышишь: «Кто там»? «Ой-ой-ой! Романешты! Что ж ты русешты»! «Не бойся бабка, никто не тронет». Кто курицу утащит, кто ещё что, а они: «Ой, ой, русский курицу украл»! Соберет комиссар: «Головой будете отвечать»! Думаешь, э-э, нет, к чертовой матери.

Мы выскочили из танка, он миной нас ударил, командира и механика убило разом. А мы с башнером … Тут такой ручей высохший был. Мы по ручью добежали, по линии фронта, чтобы его дезориентировать. И мы, когда метров пятьдесят переползли по этой лощине, он по нам не стал стрелять. Мы вскочили и побежали, пробежали не знаю сколько, во ржи засели, легли. Потом окопчик нашли, в окопчике сидим думаем, - табак взят был легкий, - давай закурим с башнером вдвоем. Закурили, вдруг кто-то ползет: «Ну леший, зря мы с тобой закурили, нас заметили, дым, немец наверно ползет. Что будем делать»? Думал-думал, потом говорит: «Знаешь, что, может обоих не убьет, давай выскочим и заорем». Выскочили и закричали, а это за нами, за танками пехота шла, она засела, и командир роты пехоты связного послал искать, где пехотинцы засели. Он больше нас испугался.

Там же, под Ельней, на целые сутки я стал командиром стрелковой роты. Вез в полк цистерны с дизельным топливом. Была бомбежка, и мой шофер с перепугу слетел вместе с машиной с моста.. Вылезли с ним из машины, подсчитали синяки и ушибы. Я знал, что рядом стоит гаубичный артполк. Пошел к ним попросить тягач на время. Через километр, на дороге, встретил какого-то полковника - артиллериста в сопровождении адъютанта. Он спросил меня, кто я такой и куда иду. Все ему объяснил. Полковник заявил, что он командует обороной на этом участке, и приказал принять под командование стрелковую роту, наскоро сбитую из отступавших красноармейцев. Показал рукой участок обороны для роты и добавил – «Отступишь- расстреляю!». Мы окопались, а потом началось... Отбились, выдержали две атаки.

My duties as a technical specialist included examining German tanks. During the Kursk battles, we held our first seminar with all our tank crews on the vulnerabilities of German tanks, including the Tiger and Panther models. These seminars were one of the technical unit’s responsibilities. By this time we had fairly decent data on these tanks. Basically, you had to hit them in the flank or in the tracks, since the front was pretty well-armored. You could also get them from the rear, but that was a difficult shot to make, you basically had to wait until the target tank turned around.

Meanwhile, command decided to mount a new attack using so-called “infantry tanks” specially manufactured for this purpose. You know what they called an “infantry tank”? Each “tank” was a plate of 12 millimeter armor with a firing slit for the rifle (the Red Army did not have SMGs then), which doubled as the vision slit for the soldier behind the plate. The entire contraption was mounted on skis and weighed over 80 kilograms.

Днем мой взвод, в составе пяти машин Т-26, вошел в село и мы разделились. Я с тремя танками пошел по центральной улице, а мой помкомвзвода Терещенко двинулся с двумя танками по параллельной. И тут началось. Долбили нас со всех сторон. Одну машину сожгли, другую подбили, но экипаж погиб. Я еще успел добежать до танка Терещенко и забрать у него, убитого, из залитых кровью рук планшетку с картой, на которую были нанесены координаты немецких орудий... Нас Бог сохранил: три танка вышли из села и вернулись к своим назад.

Как-то однажды со своим приятелем, когда он еще мог ходить, пошли в пятиэтажный дом. Пришли, ему нужно было краски найти, он – художник. И мы в любую квартиру заходили: то труп на плите, то труп лежит в кровати. Эти трупы мы вытаскивали и складировали прямо во дворе. А через несколько дней приезжали или на машине, или на лошади, увозили на кладбище, где сейчас братская могила.

Вообще, в последнем бою под Москвой наш экипаж должен был сгореть. Последние танки бригады шли на исходную позицию для атаки, и вдруг, у нашего танка заглох мотор. Сдох начисто! Как хотите это назовите: «исчерпал ресурс» и так далее, но пока мы ждали технарей-ремонтников, остальные танки пошли в бой и все сгорели... Вывели тех, кто живой, в тыл и отправили на новую формировку на Урал. Там я застрял в запасном полку на годик с небольшим, пока снова не вырвался на фронт.

Вообще, в последнем бою под Москвой наш экипаж должен был сгореть. Последние танки бригады шли на исходную позицию для атаки, и вдруг, у нашего танка заглох мотор – «сдох начисто», как хотите это назовите – «исчерпал ресурс» и так далее, но пока мы ждали технарей –ремонтников, остальные танки пошли в бой и все сгорели...Вывели, тех кто живой в тыл, и отправили на новую формировку на Урал. Там я застрял в запасном полку на годик с небольшим, пока снова не вырвался на фронт.

Вдруг из деревни вырывается немецкий танк, облепленный человеческими фигурами так, что башни вообще не видно было. Он был как ежик! Я говорю командиру орудия: «Видишь цель?» – «Нет, не вижу» - «Давай, крути башню влево». А танк уже уходит. Все-таки наводчик заметил этот танк и осколочным снарядом вложил. Танк он не подбил, но удирал он уже совершенно голый, вся эта людская масса была сметена взрывом.

В Прохоровском сражении наш корпус сначала был во втором эшелоне, обеспечивая ввод других корпусов, а потом пошел вперед. Там между танками не больше ста метров было – только ерзать можно было, ни какого маневра. Это была не война - избиение танков. Ползли, стреляли. Все горело. Над полем боя стоял непередаваемый смрад. Все было все закрыто дымом, пылью, огнем, так что казалось, наступили сумерки. Авиация всех бомбила. Танки горели, машины горели, связь не работала.

Some time later I saw our battalion’s refueller, Kostin go by. Kostin was an old stager, had been at Stalingrad, with a KV regiment. In an assemble area that Kostin got together youngsters never seen the battle and was telling them his Stalingrad experiences:
“You know, KV armor’s great! Once the Germans shot us with a blank, I see it red crawling in through the armor. I got a sledge-hammer and hit it big time, it went off!”
Young blokes listened carefully, did not know much about front. I went aside, laughed. Then I said:
“Kostin, knock it off, fuel me”.

Вдруг сразу в нескольких местах полоснули яркие вспышки выстрелов противотанковых пушек. Пытаюсь поймать в прицел хотя бы одну из них. Не удается. Стрелять на ходу прицельно невозможно, перед глазами земля-небо, земля-небо!

Первый бой - он самый страшный, я Вам серьезно говорю. Меня иногда спрашивают: "Вы как боялись?" Я скрывать не буду - я боялся, потому что идешь на верную смерть, а как там Богу угодно будет поступить со мной - это только ему известно.

Самый страшный момент? Был такой… Мой экипаж стал экипажем командира роты. В одном бою мы вяло перестреливались с немецкими танками. Перед нами в траншеях расположилась пехота. Ротный сел на место командира, а мне разрешил прилечь рядом с танком поспать. Вдруг из траншеи вылезает пьяный пехотный капитан с пистолетом и идет вдоль траншеи, а тут пулеметная стрельба идет. Идет, кричит: «Я вас всех перестреляю!» И подходит к нашему танку. А я сплю. Вдруг кто-то, как ногой врежет: «Я тебя сейчас, сволочь, расстреляю!» -«Ты, что это?!» – «Ты что здесь лежишь, иди в бой!»

А тут метрах в трехстах-четырехстах перед нами выполз из окопа тяжелый танк Т-VI «Тигр» желтого цвета. Мы стоим на открытом месте. Почему он не стрелял?! Не знаю… Я еще в танк не заскочил, кричу Ванюше: «Стреляй, расп**дяй, стреляй!!! Стреляй по нему, твою мать!» А он стоит, смотрит. Видать обалдел. Честно говоря, я был выше его по уровню подготовки, особенно после службы офицером связи при штабе.

Оглушенный ударом, я обнаружил себя погребенным под грудой выпавших из "чемоданов" 76-миллиметровых снарядов, вперемежку с пулеметными дисками, инструментами, консервами, трофейными продуктами, пилой, топором и прочим танковым имуществом. Тонкими струйками сверху лилась кислота из перевернутых аккумуляторов. Все освещалось зеленым зловещим светом сигнала их разрядки.

Утром немцы пошли в контратаку. Я тогда в первый и последний раз увидел, как шла густая цепь немцев, одетая с ночи в шинели нараспашку с автоматами и карабинами. Я видел их лица - обросшие и, надо полагать, пьяные. Я косил их из пулемета и за спиной у них летели клочья шинелей, а потом только они падали. Наверное это было похоже на расстрел...

Меня спрашивает контрразведчик: "Он сгорел или нет. За чем вам надо? Мы должны ночью посылать тягач вытаскивать его. Если сгорел - какой хрен его тащить. Если не сгорел - тебя под суд, бросил машину. Каек будем делать?" Я говорю: "Ночью выйду сам на передовую, тягач подождет, мы посмотрим, как он себя чувствует". Мы ночью полезли, молили бога, чтобы танк сгорел, чтобы немцы его добили. Добили. Мы доложили.

Переключение передачи требовало огромных усилий. Механик-водитель выведет рычаг в нужное положение и начинает его тянуть, а я подхватываю и тяну вместе с ним. И только после некоторого времени дрожания, она включается. Танковый марш весь состоял из таких упражнений. За время длительного марша механик-водитель терял в весе килограмма два или три: весь вымотанный был. Кроме того, поскольку руки у него заняты, я брал бумагу, сыпал туда самосад или махорку, заклеивал, раскуривал и вставлял ему в рот. Это тоже была моя обязанность.

Подо мной сожгли четыре машины, но сам я не был ранен. Первый раз выскочил из машины и как заяц в сторону, пока баки рваться начали. Гибли в основном командиры, те кто в башне сидел. Я уже потом дорос до командира роты Т-34, даже исполнял обязанности командира батальона, но в бою всегда сам садился за рычаги. В башню никогда не садился – я уже был ученый. Башню чаще пробивали и шансов уцелеть, находящимся в ней мало. Может поэтому и жив остался…

Я вам говорил, что в наступлении мы опережали немца, естественно, на марше скорость максимальная, у механика-водителя люк открыт, я как командир сижу, люк тоже открыт. Ветер, температура градусов 15-10, просифонивает насквозь. Комбат дает команду: "Малый привал!" Открываем бачок, закуска у нас уже есть (до войны такой толстой колбасы я лично в Туле не видел. Хорошая колбаса была, и сало украинское толщиной в ладонь и шоколад у нас был и изюм) наливаем грамм 150 70-процентного спирта, сразу воду и закусываешь. Потом команда: "По машинам!" и вперед.

At the same time I turned the tank left-right, for I could get so carried away that I could miss a hit in the side. The commander yells: “Go forward!” I shoot, shoot more. I also had a SMG. I drove over the trench, rode over the mortars, squishing them, the Germans were fleeing. I pressed on the gas, stuck out of the hatch showing half of my body and fired a whole ammo clip from my SMG.

Так что если за боевую подготовку армии говорить, то была она у нас тогда плохая. Ведь армия - это не один боец и не батальон даже, это громадный организм. У немцев этот организм был и работал (неплохо, замечу, работал), а у нас только начал создаваться.

На Зееловских высотах 16 апреля 1945 года мне довелось подбить гитлеровский "тигр". На перекрестке два танка сошлись лоб в лоб. Я был за наводчика, выстрелил первым подкалиберным снарядом и попал "тигру" под башню. Тяжеленный броневой "колпак" отлетел, как легкий мячик.

My tank was hit on 19 April 1945 in Austria. A Tiger put a round straight through us. The projectile passed through the entire fighting compartment and then the engine compartment.

Когда колонна двинулась, эти два танка не смогли выехать с поляны, так как сели на днище. Тридцатичетверку вытащили танком Т-34, а "Валентайн" вытащить одной тридцатьчетверкой не удалось. Пришлось буксировать двумя машинами.