Подъехали летчики, я им сказал про неразорвавшийся снаряд, он лежал в метре перед колесом Ила. Собрали людей, кто поблизости был, оттолкали самолет в сторону. Летчики сели и улетели. Пришел инженер по вооружению. Я ему говорю, что снаряд уже более получаса лежит, не разорвался. Подошли с ним осторожно, он внимательно осмотрел все. Потом отверткой открыл лючок в снаряде, а там вместо взрывчатки, какая-то дрянь напихана: железки, тряпье. Кто-то на немецком заводе работал на нас. А если бы взрыв произошел? Столько боеприпасов в этом месте было!

Один раз у меня самолет сел на вынужденную посадку. Это главный инженер Архангельского округа должен был лететь в Беломорский военный округ, а у моего самолета манометр не показывал давления масла. Но все же они взлетели, но я смотрю самолет делает один круг над аэродромом, другой. Думаю: это уж плохо. Была зима, холодно, у меня были завязаны уши на шапке, смотрю - самолет идет на посадку. Я быстро уши шапки развязываю и завязываю сверху. Главный инженер округа смотрит на меня (с завязанными ушами по волосам точно видно что перед ним девушка) и говорит: "Если была парнем, сидела бы на гаупвахте".

Все, полк больше не летал. А  девятого мая, полк построили, и официально сообщили:

— Война кончилась!

Было очень тяжелое положение. Мы думали о победе, и было такое ощущение, нечем было воевать. Мы допустили ошибку, что не готовились по настоящему. Вот, как сейчас, Путин сказал: «Террористов сбивать и топить». И Хрущев тоже сказал: «Кто открывает огонь, противника - уничтожать!» Это было таким девизом, что люди были уверены в победе всегда. Это было, это сделали, это есть и будет. И сейчас, у нас, ракеты любого типа способны уничтожать противника на любом расстоянии.

Пришел шторм, ледяной ветер. Объявили тревогу, и мы все бросились к самолетам. Мой самолет относительно близко стоял, вместе с экипажем и механиком добежали до самолета, быстренько расчехлили. Один мотор запустили, другой мотор не запускается. Застыл уже…

Тринадцать истребителей, которые на аэродроме в тот момент находились, повредило. Штук 8 вообще в куски порвало, остальные просто осколками посекло. Погиб механик, оказавшийся у склада. Новые дома, что были построены в лесу, повредило. Не только стекло окон, но и косяки вылетели все. На станции Волосово, что в пятнадцати километрах, была школа, и к нам учеников привезли перевязывать – их осколками окон ранило.

В те дни у всех людей был общий настрой: мы все встанем на защиту своей Родины. Был большой патриотизм! Я ходил в военкомат, но меня не взяли в армию. Не знаю, что за причины, но так видимо нужно было…

Мне моя родная мамочка писала: «Доченька, миленькая, твои подружки поприехали домой, деток родят, а ты чего там остаешься? Я тебя не буду ругать за ребеночка». Много было таких писем. А я нет, - я патриотка, разве можно?

Я помогала механику, запаивала рамы, заправляла бензином и маслом. Но в основном, как шутили у нас, я «заносила хвосты», то есть вытаскивала их из аэродромной грязи. Так и прошла всю войну: Пруссию, Польшу, конец войны встретила в Германии в Штетине. Нам помню дали грузовик и мы поехали смотреть Рейхстаг.

Когда мы выпускали Токарева в воздух, Гармаш с улыбкой посмотрел на меня: «Что ты волнуешься? Все в порядке – мы же все проверили. Все хорошо». Токарев слетал, вернулся. Сказал: «Отличная машина. Все хорошо». И так началась моя служба.

Запомнился мне и день – 7 июля 1942 года, не буду описывать все перипетии эвакуации под непрерывной бомбежкой юнкерсов. Поток беженцев – смешались военные и гражданские. На реке Дон переправа разбита. Я на машине двинулся вдоль реки на юг, достиг станицы Вешенской. Только переехал мост, как налетели девять юнкерсов и разбомбили переправу. В том числе и дом Шолохова. Но я задачу выполнил – доставил документы.

Взметнулось пламя, в воздух полетели где крыло, где колесо.… Тут налетевшие самолеты открыли пулеметный огонь. Щель рядом. Спрыгнули в нее. Лежу, чувствую, что на мне еще кто-то лежит, и странная мысль: «Если что, может, его не прострелят насквозь…»

Что самое трудное в работе механика? Самое трудное – это нести полную личную ответственность за самолет. Сейчас ответственность размазана на технико-эксплуатационную часть, а тогда механик головой отвечал за исправность самолета. Ответственность ложилась таким невыносимым грузом, что по мне лучше стрелком самому полететь, чем оставаться на земле и ждать возвращения экипажа.