Особенно мне врезалось в память форсирование Вислы. Это очень широкая и глубокая река, артподготовка перед форсированием длилась 2 часа 47 минут. Мы стреляли так - ствол задерешь, вправо и влево водишь, и все время орудие било по площадям. Конечно, немец контрбатарейную стрельбу повел, особенно когда только началась наша артподготовка, но мы сразу же начали вести огонь по вражеским позициям, а потом самолеты налетели и хорошо пробомбили немецкие позиции.

В ночь на новый год меня назначили на пост с 11часов вечера до 3-часов нового года. Вышел со своим карабином из блиндажа в траншею. Стояла ясная морозная погода. Мерцали звезды. Обычно взлетали немецкие ракеты, освящая пустую с виду, заснеженную нейтральную полосу, напичканную минами с обеих сторон. Перед 12-ю часами ночи меня позвали на пару минут глотнуть спирту. Чуть пригубил, а остальное оставил своим ребятам.

Расчеты, как правило, располагались уступом или в "шахматном порядке", в зависимости от условий местности, на расстоянии друг от друга с определенными интервалами, и даже если какое-то орудие было раздавлено немецким танком, то соседний расчет мог поразить этот танк выстрелом в бортовую броню. Тяжелый немецкий танк не всегда снарядом в лоб возьмешь, старались бить по гусеницам или заклинить башню, но в борт мы били и жгли "тигры" за милую душу...

Маленький паровоз "ОВ", как его ласково называли "овечка".  Он весь был обтянут броней, и всего четыре вагона, два впереди и два позади, тоже обшитые броней. В каждом из них была 76-мм пушка, но не обычная, а какая-то морская, скорострельная. Плюс еще были ручные пулеметы, и была счетверенная зенитная установка. И впереди еще были платформы со шпалами, рельсами и разными инструментами, на случай срочного ремонта.

Затем кавалерию стали объединять в корпуса. К концу войны появились конно-механизированные группы. А что это такое? Это кавалерийский корпус - до 50 тысяч лошадей и механизированный корпус - танки и пехота на автомобилях, зенитчики, "Катюши", минометные полки, приданная артиллерия и так далее. Это была махина, которая подчинялась только командующему фронтом. И представьте, что вся эта махина заходила в немецкие тылы. А командовал группой обязательно кавалерист, командир кавкорпуса, потому что если поручить командование танкисту, он кавалерию постоянно задвигать будет.

В 4 часа утра мы уже были на границе, потому что в нашу часть поступило донесение, что началась война, уже есть убитые пограничники. Как раз в это время немец открыл огонь по нашей стороне Перемышля, причем прямо по автодрому, знали они, куда бить надо. Немец начал бомбить нас, причем сильно людей побил, наш взвод в случае войны должен был занять один дот. Это было мощное укрепление, на вооружении которого в 4 амбразурах было 2 76-мм пушки и 2 пулемета Дегтярева станковые. В доте дожлны были быть все 36 человек из нашего взвода, а также прислуга к орудиям.

Вот, допустим, направление отсчета 335 градусов 30 минут по теодолиту он снимает, а специальный теодолит даже ночью делается с подсветкой от аккумулятора, чтоб снять отчёт. И поступали эти данные на пункт управления или вычислительный пункт, как угодно можно называть. По этим данным с начала графически определялась цель на планшете. В одном километре...

Когда нас перебросили под г. Кретинген, мы за ночь прошли 60 км. Вообще переходы были по 70 км, в полной выкладке, тяжело. Когда объявляли привал, каждый моментально искал место, где бы прилечь, поднимал вверх ноги, чтобы кровь отошла. Так отходили. Спать хотелось страшно, во время маршей держались за щиток орудия и по двое минут по 20 так спали на ходу. Потом менялись. Однажды смотрим, на привале места одному в палатке не хватает, в палатке уже лежит кто-то. Разбудили, спрашиваем его...

Обстановка была неясной, не было четкой линии фронта. Иду ночью к себе во взвод, возвращаюсь с КП комбата, держусь ориентира - подбитый танк. Подхожу, что-то не то, и вдруг слышу немецкую речь. Я моментально залег в бурьяне. Смотрю, немец выглядывает из-за танка, я выстрелил в него и сразу вниз, в лощину. Просто я в темноте вышел на другой ориентир, там этих сожженных танков столько стояло...

Два моих бойца пошли за водой, с котелками к ручью. Подходят, а там несколько немцев тоже пришли набрать воды. Все замерли, молча постояли друг перед другом и разошлись...

Летом сорок четвертого война на нашем участке на какой-то период приняла позиционный характер. Дивизионная разведка несколько раз пыталась взять "языка", но все время нарывалась на засады. Ночью, я, с четырьмя "управленцами", нашел на "нейтралке" окопчик, залезли в него и замаскировались, и в течение пяти дней мы, безвылазно сидя в этой "норе" на нейтральной полосе, засекали и наносили на карту во время артиллерийских дуэлей и разведки боем немецкие огневые точки и позиции. Схему немецкой обороны передали в штаб, наша артилеррия мощным налетом уничтожила ДОТы, а затем и дивизионная разведка взяла "языка".

Любимой позицией для кочующего орудия был огневая, оборудованная на болоте. Орудия ставили на щиты, уложенные на болотистый грунт, сделали гать для выезда на огневую и спокойно вели огонь, пока немцы нас не засекали, но скорее всего, когда немцы наносили на карту наши координаты, то получалось, что огонь ведется из болота, и они считали, что ошиблись в засечке и не вели ответного огня на подавление наших орудий. Но на третий или на четвертый раз они застигли нас на огневой и произвели сильнейший артналет. Спасло нас то, что снаряды попадали в болото, вокруг орудия, глубоко уходили в трясину, ибо взрыватели были поставлены на фугасное действие и получался "камуфлет" - мощности взрыва не хватало чтобы выбросить грунт сверху и взрыв был "подземным", внутри болота.

Местность на Волховском болотисто-лесистая, были там места, куда столетиями не ступала нога человека, грибов и ягод тонны, потом я прочитал: немцы называли эти места "волховскими джунглями", люди и техника по настоящему в болотах тонули. Печки мы растапливали артиллерийским порохом, длинным, как макароны, в землянках круглый год стояла вода, щели от бомб не выроешь, боеприпасы тоже не закопаешь, орудия, особенно тяжелые, устанавливались только на бревенчатых срубах, после нескольких выстрелов пушка проседала. Снаряды из-за топкого грунта частенько не взрывались - головная боль пиротехников с обеих сторон.

Стояли под Вязьмой. Месяца три прошло, как я попал на фронт - вызывают в штаб полка. Ну, все, думаю, нашли, отвоевался. Пришел в штаб, в карабин патрон загнал, хотел, если разоблачили, застрелиться. Начальник штаба спрашивает анкетные данные, что-то записывает, еще какие-то вопросы задает, потом расписаться попросил. У меня руки дрожат, я спрашиваю: куда это и зачем? Он отвечает, что меня и еще пятнадцать человек из полка представляют к медали "За боевые заслуги". Я не помню, как оттуда вышел. Патрон выкинул из ствола, слезы как хлынули! Думал стреляться, а тут награда!

Вообще переходы были по 70 км, в полной выкладке, тяжело. Когда объявляли привал, каждый моментально искал место, где бы прилечь, поднимал вверх ноги, чтобы кровь отошла. Так отходили. Спать хотелось страшно, во время маршей держались за щиток орудия и по двое минут по 20 так спали на ходу. Потом менялись. Однажды смотрим, на привале места одному в палатке не хватает, в палатке уже лежит кто-то. Разбудили, спрашиваем его: "Кто ты?" Молодой человек в очках, отвечает: "Я лейтенант пехоты, еле-еле шел, не могу, спать хочу". Мы поняли, что он уже доходяга был и хотел отдохнуть у нас.

Но самый необычный эпизод произошел, когда в полк аэростатов привезли сразу восемь командиров батарей, по одному из каждого артполка нашей армии. Проверили, кто как переносит пребывание в "корзине"-гондоле, троих забраковали. Ведь корзину постоянно раскачивает ветром, перед глазами "земля-небо, небо-земля", кого-то рвало. Но когда для ведения стрельбы я поднялся на аэростате, то испытал истинное удовольствие - внизу все как на ладони, очень удобно было вести огонь. Когда появлялся немецкий самолет, то вниз подавалась команда - "Выбирай!" и трос, на котором крепился аэростат, лебедкой, установленной на автомашине, тянули вниз, на землю.

Ну, это дело обычное, на войне такое нередко случалось, свои били по своим. Мы посмеялись, ускорили шаг, вернулись на свой НП. Докладываю о прибытии. Комбат, смотрит на меня с недоверием и спрашивает: - "Ты где был?" - отвечаю - "Там, куда вы меня послали" - "Не ври", и я снова пытаюсь объяснить, почему мы вернулись. Комбат снова - "Да я не об этом! Как вы оттуда выбрались!?". Оказывается, что четыре часа тому назад, немцы, переправившись через реку в двух местах, перекрыли проходы в "аппендицит", и все кто там находился, попали в "мешок"...

В метрах восьмистах от нас через перекресток прошла колонна машин, и я еще подумал, что это, наверное, проследовал один из наших армейских ИПТАПов. Мы ехали вперед еще полчаса, и остановились, увидели вдали, на горизонте несколько силуэтов. Прошли по снегу где-то метров пятьсот, я и два разведчика. Подошли вплотную, стоят три человека, вроде в наших шинелях. Я обратился к ним - "Земляки, не видели, артиллеристы не проезжали?". И тут... "силуэт" разворачивается ко мне. Немец, в вытянутой руке пистолет. И стреляет в меня в упор.

Главная сложность заключалась в том, что сильно берегли боеприпасы, разрешали выпускать только по хорошо видимой цели. Даже если есть цель, разрешение у командования надо спрашивать. Целая цепочка была: звонишь командиру батареи: "Вижу цель, можно открыть огонь?" Он в свою очередь спрашивает у начальства, можно ли открыть огонь, ему дают норму: "Выпусти 2-3 снаряда!" Каждый снаряд на учете.

Я и весил в то время, может, килограммов 40 - 50. Каждая катушка 16 кг, 3 катушки; нас двое, и у него тоже 3 катушки. Ведь надо протянуть связь, ещё телефонный аппарат, и у него телефонный аппарат. Ну и пошли. Сперва страшновато, когда выходишь из траншеи, вылезаешь. Пули - ой, спасу нет! А потом хоть бы что! Вперёд! Мы до деревни не дошли, сколько это? Ну ладно, метров 200 может быть, а может и меньше. Короче говоря, мы к проволочному заграждению уже подошли - они нас поливают и поливают и поливают, ой! Подползает комбат: нужно отходить, осталось 6 человек от батальона.Ой, это хуже и того! Надо ведь связь смотать, кто тебя там примет? Бросить кабель? А он размотан.

Скоро новый 1942 год. Мечтаем, что, возможно, к празднику нам дадут кашу. Вместо этого получаю в подарок красивый шарфик, от которого исходит такой знакомый запах любимых маминых духов, напоминающий запах пара от шоколадного напитка, но более острый. Держу в руках шарфик, вдыхаю этот знакомый запах и вспоминаю маму, отца, сестру и брата, не сдерживая слез. Вот уже полгода ничего о них не знаю. Где они, живы ли? И так тяжело на душе! Под самый Новый год недалеко от нашей огневой позиции нахожу две передние ноги неизвестно когда убитой лошади. Разрубили на куски и начали их варить в ведре в надежде, что получится жижа, подобная холодцу и можно будет погрызть кожу, ибо мы предварительно ноги осмолили на костре.

Мы продолжали оставаться на позициях, пытаясь закопаться вместе с орудиями, как можно глубже в землю. Кирками и лопатами, под артиллерийский огнем мы долбили замерзший грунт, и этот изнурительный труд спасал нас от гибели на лютом морозе, холода стояли жуткие. На наших огневых позициях рвались немецкие снаряды, но нам нечем было им ответить, боеприпасы подвезли только через четыре дня, и то, "слезы", снова по двадцать снарядов. Кушать нечего - давали в день по 200 грамм муки на человека, но даже сварить из нее затируху мы не могли. Поначалу, даже невозможно было развести костер в глубоком окопчике, который мы вырыли для расчета и прикрыли плащпалаткой. Не было хлеба, соли, концентратов.

Однако китайцы пили в основном низкоградусную подогретую ханжу. Причём пили они из маленьких фарфоровых чашечек, маленькими глотками. Экономно и хмельно, в общем.Я сам подогретую ханжу не пробовал, но, судя по запаху, думаю, что это отрава ещё та. Зато мы невольно устраивали представления для китайцев. Придём с друзьями и перед тем, как есть пельмени, залпом выпиваем по стакану 75-градусной холодной ханжи. Китайцы смотрели на нас с удивлением, восхищением. А для нас это был кураж. Мол, пусть знают русских!

Ходить в атаку в качестве простых срелков нам ни разу не пришлось. Но стрелять по немцам из личного оружия приходилось нередко  . Это случалось когда мы держали оборону без пехотного прикрытия, или в наступлении. Вот вам пример, катим орудие по лесу, и нарываемся в упор на немцев, которые вручную тащат прямо  навстречу нам , в «колясках», свои многоствольные минометы «ванюши». Бой сразу  переходит в стрелковый. Я там, кстати, себе добыл хороший трофейный пистолет. Но за всю войну мне ни разу не пришлось участвовать в рукопашном бою...

Осенью 1943 года.Тяжелое ранение в ногу. Лежал три месяца  в Валдае в госпитале №1823 . Оттуда, после выписки меня, направили в 1-й Латышский запасной полк, готовивший пополнение для нашей, уже 43-й гвардейской Латышской Дивизии. Прибыл в полк хромая, с палочкой, меня назначили заместителем командира учебного батальона. Но мне  хотелось служить на самостоятельной командной  должности, и я пришел к кмандиру полка, «сибирскому латышу» полковнику Шпольбергу, и попросил назначить меня командиром роты. Хоть и «с понижением», зато никто над головой не стоит.  Назначили командиром 12-ой роты нашего запасного полка, эта рота считалась самой проблемной, в ней было немало уголовников и прочей «подобной публики».

Да , я шел к  Германии с одним страстным  желанием -  мстить и убивать. И помимо  общего желания уничтожить врага, у меня были личные причины на месть.

Рядом со мной были разведчики Скорик и Спирин. В воздухе все время визжали пули, слышен был гул самоходок, стоны и крики раненых о помощи. Но нужно было стрелять, оброняться, убивать., убивать и убивать. Я прильнул к прицелу орудия и зверски кричал –«Подкалиберными, заряжай!». В панораме увидел, как самоходка «фердинанд» появилась на небольшом бугре и стало видно ее днище. Вторым снарядом я попал в это днище, и самоходка остановилась. Все закричали «Ура!».

И вот ночью была бомбёжка – шум, гвалт, всё гремит. Это было зимой, примерно в феврале – я выскочил на улицу в кальсонах. А эшелоны стояли от Киева до Шепетовки в сплошную, а линию закрыли. Диверсанты подавали ракеты, и тут же бомбили сразу на месте. Солдаты выскакивают из вагонов – убитые, раненые, в трусах, кальсонах зимой. Босые – по полю, он шарахает. Все вагоны горят. Кто убежал подальше – тот остался жив. Я тоже прибежал помочь, надо скорее раненых спасать. В вагонах кричат, плачут: «Братишка! Спасай»! Умирает человек. Потом кончилось, улетели, убитых похоронили. 130 человек в одну яму зарыли. Вчера мобилизовали – сегодня уже похоронили его. Вот было так.

Мы с ребятами как раз возвращались домой с медкомиссии из военкомата. Пришли в село, и услышали сообщение по радио. Хотя внутренне мы и были готовы к такому развитию событий, но все-равно для нас это известие оказалось полной неожиданностью...

Вечером 22 июня у нас должен был быть выпускной вечер, но он не состоялся т.к. в шесть часов вечера был налет немецкой авиации, и у нас в Пуховичах разбомбили военный городок и нефтебазу. Никакого страха тогда у меня еще не было, я даже с интересом наблюдал, как самолеты сбрасывают над нашей головой бомбы, за что меня отец обматерил, тогда я первый раз в жизни услышал от него такие слова… Военные были в лагерях, поэтому в городке погиб только один человек, зато нефтебаза горела два дня.

Да, я почему ушел, потому что погиб когда брат, я все считал, что надо отомстить за него. А так сложилось, что я практически не попал, только под бомбежку попал, да и ногу перебило мне. А там считали, что хороший сержант, хороший командир, хороший воспитатель.

В сорок третьем году было неоднократно , что взвода управления из артполка  использовались как простые стрелки, в виду тяжелейших потерь в пехоте. А  в конце войны перевод кого-то из артполка в стрелковый полк - был вещью редкой и использовался больше  - как наказание.

Еще когда нас бомбили в нашем селе, уже тогда стало страшно, а на передовой было еще страшнее... Ведь никакого понятия не имел, что делать, где прятаться... Но ничего, опытные солдаты помогали, подсказывали, и постепенно втянулся, стал соображать, что к чему.

Еще когда я только-только был назначен командиром батареи, 23 февраля мы получили приказ вывести одно орудие на прямую наводку. Вывели, я остался с расчетом, начали стрелять. Уничтожили один ДЗОТ, причем тогда же меня впервые легко ранило. Немцы открыли ответный огонь, мы бросились по щелям, причем сверху на меня упал командир орудия, но все равно, осколок попал именно в меня, в левое бедро.

Немцы начали сильную артподготовку.  Снаряды и мины густо рвались вдоль всей линии обороны наших войск. Через час немцы перенесли огонь на линию наших наблюдательных пунктов,  и в атаку пошла немецкая пехота.Густыми цепями шли, в несколько рядов.

Пошли в контратаку. Продвинулись километра на три-четыре. Наши все бегут. Пошли на высотку, где мой наблюдательный пункт был. Я сразу подготовил данные и дал залп, в основном по себе. Ну, рядышком были. Четыре танка загорелось, остальные остановились. Разошлись. Раз они разошлись, пусто. Раз они разошлись, ствольная артиллерия отступила. Атака захлебнулась.

Сразу доложил на батарею – «Вижу цель!». На пристрелку хватило трех снарядов, а потом дали залп всем дивизионом.Никто из немцев не уцелел. И таких эпизодов хватало с лихвой.О нашем полку в СОРе была очень добрая слава, нас с уважением называли –«богдановцы». Полк хорошо себя показал в севастопольских боях.

Нас непрерывно бомбили, расстреливали из орудий, давили танками.Мы продолжали вести бой, не зная ничего о том, что творится на флангах или за нашей спиной. Да и вряд ли мы тогда могли об этом думать.Просто сражались до последнего человека и снаряда.Собирали снаряды с разбитых орудий, и воевали дальше.На огневых позициях лежали во множестве убитые батарейцы, но я не помню, что думал тот день о смерти. Не до этого было...

Большинство людей,  осознанно  воевало против немцев,  за свою землю, а не  за коммунистов или за Советскую власть. Тем более это относилось к евреям.

В четыре часа утра нас начали бомбить.Создавалось такое ощущение, что все бомбы летят сверху только на тебя.Все кинулись к орудиям в артиллерийский парк.

Они все страшные, но самое страшное это неизвестность. Вот тащишь ты ночью ящик со снарядами и не знаешь где передний край и не у немцев ли ты уже. Был еще страшный эпизод, когда мы налетели на минное поле. Ночью, повесив на спину простынь, чтобы водитель мог видеть куда он едет шли к передовой. За нами метрах в десяти ехал «Студебеккер» с прицепленным к нему орудием. Вдруг «бабах!» - «Студебеккер» наехал правым колесом на мину.

Когда лежишь, долго не можешь заснуть, вспоминаются эпизоды боев. Я отчетливо вижу каждую высотку, каждую лощинку. Вот опушка леса, деревня где ребята погибли, вот здесь мы выдвигались… Вспоминаются лица бойцов с кем эти четыре года шел. Часто думаю: «А правильно ли я в том бою позицию выбрал, орудие поставил? У меня в расчете трех человек убило. Может если бы на другое место поставил, тогда бы они и не погибли?».  Я чувствую себя морально ответственным за каждого раненого, убитого, потерянного бойца. И думаешь: «А нет ли здесь твоей вины?»

Пушки подцепили, стали выезжать на пригорок и попали в засаду. Немецкий танк первым же выстрелом разбил первое орудие. Я только увидел, как разлетелись в разные стороны руки и ноги солдат расчета. Второму орудию снаряд попал в передок. Я побежал к третьей пушке, чтобы ее остановить. Кричу: «Стой!» Ординарец мне ногу подставил. Я упал. Он рядом: «Все, товарищ лейтенант, не успеете». В самом деле он и третью разбил. Четвертая пушка не вышла на пригорок, осталась цела.

На второй или третий день над нами пролетело несколько немецких самолетов. Вскоре на дороге, что проходила недалеко показалась пыль. Кто-то сказал, что это немецкая разведка. Мы стали стрелять и они уехали. Командиров наших я больше не видел. Вскоре немцы за леском поставили минометы и начали обстреливать нашу траншею. Сначала они сосредоточили огонь на ее левом крае, потом на правом, а когда все сбежались от обстрела в ее центр – дали по центру. Осколком меня ранило в руку и порядком контузило.

Один из танков прорвался к самой пушке, на расстояние, может, 60-70 метров. Еще несколько секунд, и он бы меня раздавил. Тут и мысли не было, ждать, когда он мне удобное место подставит. Я очень грубо навел ствол ему в лоб и нажал на спуск – сноп искр. Ничего, конечно же, ему не сделалось. Но он остановился и выстрелил. Остался в памяти кусок голубого неба, и в нем крутится колесо от моего орудия...

В январе 43 года я участвовал в прорыве блокады Ленинграда, был уже на огневых позициях командиром огневого взвода. Задача нашего полка, входили в группу «Д», артиллерия дальнего действия, противобатарейная борьба. Были определены цели – огневые позиции немцев. Мы должны были отвлекать их в какой-то мере от района прорыва, чтобы они не вели огонь по наступающим войскам. В основном, мы эту задачу выполнили. Правда, и мы постреляли по батарее, которая была персонально закреплена, и по нам тоже постреляли. Но благополучно.

Зимой 1942 года дело дошло до того, что мы питались только сухарями, а соли не было совсем. Зато водки было достаточно. Почему? Дают на всех, а часть погибнет, - и их водка остается. Водкой нас регулярно снабжали, а соли не было. Ночью мы часть разведчиков посылали на нейтральную полосу. Немцы эвакуировали жителей оттуда, где они занимали оборону, - и те в подвалах оставляли продукты. Немцы поняли это и ловили нас. Только этими продуктами мы и питались, снабжение было ужасным, - но никто не хныкал.

Кроме пушек мы сильно помогли ружейно-пулеметным огнем, так как наши бронетранспортеры-тягачи «Комсомолец» были вооружены танковыми пулеметами. Они как зайцев гоняли по кустам немецких автоматчиков, забиравшихся к нам в тыл и буквально выкашивавшим артиллерийские расчеты. Боеприпасами мы были обеспечены хорошо.

Смерть всегда была рядом с нами. Сколько раз я был на волоске от гибели сам того не замечая. Понял это только после войны. Стыдно было быть трусом, ведь бойцы батареи смотрели на меня. Страх смерти мне удавалось побороть, но был уверен, что живым я, из боев, не уйду. Многие в глубине души таили надежду вернуться живым или а крайнем случае, умереть быстро, без мучений. Я готовил себя к худшему. Постоянное внутреннее напряжение. Особенно тяжело было возвращаться на передовую после короткого отдыха. А потом втягиваешься в бои, и уже нет даже душевных и физических сил думать о возможной гибели.

Настроение было, я бы сказал, боевое. Были, конечно, нехорошие моменты. Например, когда мы на машине (ночами, в основном) едем туда к фронту, - а оттуда целыми вереницами идут раненые. Они жалуются, и ты останавливаешься, спрашиваешь иногда, - интересно все-таки: как там, что? «Ну что», - говорят, - «Вот у нас был давеча батальон, - а там три винтовки! И то одна из них учебная!» Вот такие вещи, - от этого было неприятно. А так в основном, наши люди, - я не чувствовал, чтобы они паниковали. Мы буйные были! Был один случай, правда: полковой радист к немцам перешел. Иванович, по-моему, его фамилия была. Но я уж вам не скажу, какие там драмы были. А так ничего...

Первый бой был для меня очень трудным. Полк занял оборону на высоте. Я пошел с радистом и разведчиками к пехоте, сделал ПНП. Немцы находились перед нами на высотах. Тяжелый бой. Все время ходил с пехотой в атаки. Отбили у немцев четыре километра нашей земли, но чего нам это стоило...Потом Прохоровка. Танки до нас не дошли, да и стреляла бригада с закрытых позиций.