Мы корректировали огонь до тех пор, пока не перебили все укрепленные точки врага, полностью, стреляли до тех пор, пока не сравняли с землей! Враг, естественно, огрызался, потери были очень большие, только наших связистов потеряли человек пять. Кстати, к тому времени качественно изменилась техника, мы уже не на конной тяге были, как взводу управления и связи выдали два «Студебеккера». А вот радиостанции 12-РП так и не прижились, потому что враг мгновенно засекал нас и бил по точке, поэтому мы больше с катушкой на телефон бегали. Безопаснее, хотя и сложнее.

Немецкая разведка часто пыталась захватить «языков»-связистов, мы об этом помнили, приходилось быть начеку.Как-то «вышел на порыв», нашел место обрыва, взял провод в руку, смотрю, а он ножом перерезан, а второго конца провода нет, обычно его взрывом отбрасывает в сторону.

Я сразу понял, что тут что-то не так. Впереди, за бугорком, услышал шорох, дал очередь из автомата, ответной стрельбы нет.

Моя работа в отделе была разносторонней: перевод захваченных немецких документов, изучение и оценка оперативных и тактических карт, допрос пленных танкистов, изучение трофейной техники, выезды на передовую и в танковые части, выполнение разведзаданий, составление аналитических докладов о танковых частях противника противостоящих фронту и даже прослушивание немецких и английских радиостанций, составление переведенных на русский язык обзоров радиопередач и сводок.

Под носом корабля раздался взрыв. Я в это время находился в центральной части корабля, в курилке. Корабль быстро стал погружаться. Шлюпки спустить уже не успевали. В полной темноте я бросился к борту и прыгнул в воду. Запомнилось удивительное и страшное: красноармейцы прыгали в воду, не выпуская из рук винтовок. Сбросив ботинки, я что было сил, поплыл в сторону от погибавшего корабля. Когда прошло некоторое время стали подавать голос, один, другой, третий... Мы сгруппировались в кружок и плавали рядом. Попалась, какая-то доска, за которую держалось человека три. Держались по очереди.

Там были выкопаны длинные, глубокие канавы, из которых брали торф, брикетировали его и оставляли сушиться на воздухе, а потом уже увозили. Вот мы и бегали по краю заполненных водой канав. Верхний слой торфа горит. Бежишь, бежишь и провалишься в прогар. К счастью они не глубокие, сантиметров 20-30. Ниже торф сырой и не горит. Всё в едком дыму. Дышать нечем, при этом жара. Намочишь в канаве свой чёрный берет, выберешься, прижмешь его к лицу и дальше бежишь. Кругом заполненные водой воронки, а в них белыми пузырями маскхалаты. Это лежат погибшие при прорыве блокады солдаты...

Так вот, развернули мы радиостанцию и около нас, порядка 12-15 метров, упала мина и вошла в лед. Только я подумал, как нам повезло — ведь как близко упала, не на нас — как из этой дырки, в которую мина ушла, поднялся огромный столб воды. Оказывается, мина, попав на лед — разрывается под ним и вот так происходит. Вся вода прямо на станцию, на меня — а мороз же страшный! - и я превратился в ледяную гору. Все конечно залегли, и я не мог шевельнуть рукой — все обледенело.

Изматывал и недостаток сна: усталость была сильная, всё время хотелось спать. Помню, под Чудово, когда выходили из окружения, я залез на настил из веток, сверху это тоже было чем-то прикрыто. И так крепко там уснул, что даже не слышал, как нас бомбили. Потом меня кто-то за ноги вытащил оттуда, я и очнулся. Позже был ещё один подобный случай, когда мы с товарищами прямо во время боя заснули в старом блиндаже.

Началась усиленная боевая подготовка. Тогда мы, конечно, не знали, что готовят нас к прорыву блокады Ленинграда. Мы девчонки дежурили у телефонов. Надо же было держать связь с батальонами и со службами. А когда были свободны от дежурств, то выходили с линейщиками. Брали коммутатор, шли в поле. Там в основном лес, озёра и холмы. Учились быстро наводить связь. Коммутатор это такой деревянный ящичек с двенадцатью клеммами, расположенными в два ряда. У меня сходились линии от штабов батальонов, артиллеристов, роты автоматчиков, командира полка, начальника штаба...

И вот я стал офицером связи. Дали мне лошадь (это был молоденькой жеребчик Рыжик) и коновода. По возрасту он был старше меня, в отцы мне годился. Мне было 20 лет: я с 12 февраля 1922 года. На лошади я ездить не умел, хоть был и с Дона, с Цимлянской станицы, там жили казаки. Я помню весь казачий быт, но на лошадях ездить не научился. Так натирал эти места седлом, потом больно было.

Обстановка была напряженная. Ходили слухи, что мы попадаем в окружение. Офицеры связи располагались в штабе дивизии в палатке, ждали распоряжений. Все были обеспокоены обстановкой.

Мы развернули радиостанцию. Я забросил антенну на дерево, а Витя Окуньков включил приемник, а затем стал настраивать передатчик на нужную волну. Он попробовал вызвать своего корреспондента с помощью микротелефонной трубки, но из этого ничего не получилось. Я приказал ему работать ключом. Одновременно мы и связались с радистом командира дивизии.

На батарею пошла колонна немецких танков, танки развернулись в линию, и, открыв огонь с коротких остановок, стали атаковать наши огневые позиции. Я находился с телефонным аппаратом возле первого орудия. Прямое попадание на огневую, в живых из расчета остались двое - молодой парень, наводчик-азербайджанец, и еще один орудийный номер лежал в крови на земле, но еще дышал. Некому было подавать снаряды, тогда я стал подавать снаряды, а азербайджанец вел огонь и сжег два танка. В этом бою из всей батареи уцелело только это первое орудие.

В средине июля положение было критическим. Почти половина наших пушек вышла из строя. Немец тоже выбивался из сил. Мины и снаряды рвались повсюду. Наши силы таяли. Остро не хватало снарядов, мин, гранат. Самолеты противника продолжали постоянно летать над головами наших бойцов. Волховский фронт растянулся от озера Ильмень до Ладожского озера.

Как-то летом после сильного артналета наши бойцы готовились к отражению уже четвертой контратаки. В бой вступили все солдаты полка - легкораненые, повара, ездовые, ординарцы.

Тем временем бои продолжались сильные, мы отступали мы потихоньку обратно на Инкерман, окопались только около дачи Максима, что от Севастополя находится примерно в 3-4 км, но здесь нам уже не было никаких указаний, куда и чего, в каком направлении двигаться. Была своя неразбериха, солдаты искали свои части, конечно, я как местный мог бы и убежать. Но я не мог, ведь думаешь, с одной стороны, ты комсомолец, как так, да и немцы поймают и расстрелять могут. И ведь как тебе стыдно будет.

Мы, возле деревни Хорошевка, взяли левый скат высоты, заняли немецкие окопы, и нам приказывают, что на рассвете, мы должны вновь атаковать противника. Мы по сигналу ракеты стали скатываться с высоты вниз, но в ложбине нас уже ждали немцы, выкосили ураганным пулеметным огнем цепи атакующих и контратакой, прикрываясь минометным обстрелом, выбили нас с высоты. Да еще по нам ударила своя артиллерия, им наконец-то подвезли снаряды, вот они по своим и врезали в неразберихе...

Немцы, заигрывая с гражданским населением, начали отпускать из лагеря украинцев. Некоторые русские тоже стали выдавать себя за местных жителей. Так поступил и я. Вечером сообщили, что завтра будут отпускать из лагеря жителей Каменец-Подольской, Ровненской и Винницкой областей. Я избрал Винницкую область. Мой товарищ, украинец, учил меня отвечать на возможные вопросы. Утро началось с того...

Самоне мы расположились на расстоянии 3 км от японских застав. Установили опять же английскую локаторную станцию АНТПС-3, туда к локаторщикам меня как уже опытного радиста направили, чтобы в случае чего, связать со штабом. А сама локаторная станция представляла собой тарелку, небольшого размера, вся станция на машине "Шевролет" помещалась. Локаторщики ставили палатку, и она сразу готова к работе, тут и приборы специальные, следим мы за небом, чтобы на нас не напали...

Помню, что когда мы только приехали на фронт, то потери были больше. Но потом у нас появился опыт, и кое-что мы в своих действиях изменили. Например, вначале наши связисты бегали на линию устранять порыв по одному, но часто случалось, что они или подрывались на минах, или немецкий снайпер их караулил. Поэтому стали уже бегать вдвоем, так надежнее. Бывало, поднимем каску, чтобы узнать, есть ли снайпер, так в нее тут же пуля цык... А мы смотрели, и по пулевому отверстию определяли направление с которого он стреляет.

Задачи такие нам ставили - в любую точку аэродромов перебрасывали, мы должны были поддерживать связь с аэродромами, приводить самолеты с точечных бомбежек, самолеты ведь с заданий возвращались только по нашим сигналам, нас запрашивают, мы им даем курс посадки, ориентировку полную, при помощи дежурных аэродромов. Тогда у нас все секретно было, строго. Техника у нас на узле была отечественная, в части были американские пеленгаторы, но я на них не работал. А так у нас РСБ передвижная, в ящиках на машине находилась, и РАП, ей целая машина полагалась.

Пошли в наступление с плацдарма, в одну деревню вошли, а немцы ее сожгли всю, крестьяне в лес ушли. Мы, штаб батальона, в деревне остались, я рядом с радиостанцией сижу один. Вдруг вижу, как из нашего тыла, крадучись, выходит человек 5 немцев, разведчики, в серых плащах. Идут по болоту около деревни, видимо, к своим. Кричать нельзя, я пополз к ним потихоньку, украдкой приблизился. Из автомата трофейного очередью 4 убил, а один убежал, но недалеко, я его все равно подстрелил. Он упал, еще живой был, я его добил. Снял с них документы, планшеты, фотоаппарат и в часть отнес. Вручили мне за ликвидацию немецкой разведки медаль "За отвагу".

Бомба упала довольно далеко от меня, но взрывной волной меня сбило под вывороченный корень, и землей придавило. Там я пролежала три дня, на третий мимо с собаками шли наши пехотинцы. Рядом немцы сбросили парашютный десант, и вот они шли десантников вылавливать. Ребята потом мне рассказывали: у одного собака вырывается, - всё вырывается и визжит. Ему говорят: "Отпусти ты собаку, чего ты ее держишь?" Он ее отпустил и побежал за ней следом. Недалеко, в метрах трех от того места, где они шли, лежала я. Собака ко мне подбежала, они подошли, увидели, откопали меня, и увезли в своей госпиталь.

До сих пор  не могу забыть  кислый вкус во рту, когда совсем рядом разрывается немецкий снаряд. Политруки с пистолетами, встающие в полный рост и пытающиеся поднять остатки рот на очередной немецкий пулеметный  расстрел.  Призывы- команды  наших взводных  на русском и на идиш –«За Родину! Вперед!». Падающие рядом убитые товарищи...Спасенья не было нигде, мы видели, что погибаем зря, и в каждую атаку шли с настроением, что из этого боя  уже никто живым не вернется.

Я с женой упорно  шел на восток. По дороге нас обстреливали из засад  «айзсарги»(латышские националисты), ранили моего друга  Гринберга,молодого шауляйского парня. Мы оставили его в больнице в латвийском городке, и после войны я Гринберга в живых не нашел. Дошли до реки, а все лодки на берегу Двины перепилены пополам. Местные нам говорят –«К вечеру немцы будут здесь!». Я с женой стал упрашивать помочь нам  местного пожилого  белоруса, но он ответил –«Я вам помогать не буду, если хотите, говорите с моим сыном, может он согласится». И только он закончил эту фразу, как на улице появилась колонна немецких мотоциклистов.

Самолет над нами, я смотрю, летит – не очень высоко летал. Не высоко летели самолеты, наверно, нас было видно. Мы затаимся немного. Затаимся. А как он пролетит над нами, а затем полетит бомбить колонну, а мы опять двигаемся. А была весна, снег еще толстый. Снегу было, а под снегом уже вода была. И мы се ноги промочили. И мы, сколько ползли, мы потом, когда доползли до леса с Мирзой, стали все снимать: валенки снимали. Там еще бомбежка идет, а мы считаем, примерно: «Сколько же раз?» Ну, мы насчитали, примерно, семнадцать налетов было.

В сорок первом году, я вот так вот, закончила курсы связи. Мне дали золотой ключ, поскольку я закончила все на отлично. И меня направили в полк ПВО. Мне через улицу перейти. Со своим ключом я пришла. Проверили технику приема, технику передачи. А у меня слух музыкальный с детства. Я лет с пяти играла на мандолине. Стала постарше, научилась на балалайке, а с балалайки на гитару перешла. У меня вот две гитары висят. Вообще, мне не стыдно ни за один день своей жизни.

Летом сорок пятого  года меня остановил начальник связи нашей  дивизии подполковник  Свидлер. Увидев мои медали , он стал говорить мне –«Солдат! Ты же у нас с самого начала, с сорок второго года !? Почему так скудно отмечен!? Почему ко мне не подошел ?!? Да для тебя никаких орденов не жалко! Да мы  немедленно все исправим!», и дальше,  в том же духе . Ответил ему, что не за награды воевал, и ни у кого их раньше не выпрашивал,  и сейчас не собираюсь . На том и разошлись.

Вот в моем случае. Ползешь, ползешь, ну, шквал огня чувствуешь, а тут какой-то навесик. "Ну, - думаешь, - там расположусь". А там прячутся от страху два офицерика. Я туда. "Вон отсюда!" Я говорю: "Видите, что творится. Я здесь остановлюсь, вроде, всем будет хорошо. Поймите, башки не поднять!". Он со всего размаху как заехал мне сапогом. Я-то дохлый был, еще  боксом не занимался. Побежал дальше и так не нашел сверху никакого прикрытия, залег.

Я не ошибусь, если скажу, что наши потери были огромными… Но мы выстояли… В начале января нас перебросили на Калининский фронт в 4-ую Ударную Армию. Наступали по линии Андреаполь –Осташков –Торопец. Бои в январе 1942 года для нашей дивизии  были тяжелейшими. Другого слова и не подобрать. Двигались вперед по непроходимым лесным чащам, дороги все были занесены снегом и забиты разбитой техникой. В снегу валялись трупы  битюгов.

Ранняя осень 1944 года. Бои в районе польского города Сероцк.  Страшные бои… Раненые шли  толпами, а убитых даже не считали. Про первые впечатления… Очень запомнился бой за польскую  деревню Нуна. Мне и еще одному связисту, с необычной фамилией Вада,   поручили доставить в передовой батальон нашего полка  четыре «барабана» телефонного провода. В это время наш 358-ой СП продвигался вперед с тяжелыми боями. К передовой  вела единственная дорога, пролегавшая по безлесной равнине. Техника отстала.  Пошли с подкреплением. Бойцы все тащили на себе: снарядные ящики и  лотки для мин, «максимы», словом, все, что можно было нести в одиночку или группами . Пошли и мы, дошли до каких-то строений ( позже мы узнали, что это была  деревня под названием Нуна).  И как только мы оказались на окраине деревни, начался  ураганный минометный обстрел.

Когда началась война, это была такая страшная картина! Сразу скакали конные и сообщали о том, что началась война. И сразу призывной возраст пошел в военкомат. Я помню большое количество людей, которые шли в военкомат.

Я держал связь по рации с отдельным танковым полком, сражающимся в полном окружении. В это время на КП 122-й ТБр появился представитель Ставки маршал Ворошилов. Ему доложили, что танковый полк потерял в бою все танки, от полка осталось 18 человек, и они держат круговую оборону и отстреливаются от немцев до последнего патрона. Ворошилов приказал мне немедленно связаться с полком.

И открытым текстом по микрофону маршал сказал – «Сынки! Говорит маршал Ворошилов! Товарищи, держитесь! К вам уже идет помощь!

Награждаю Вас всех орденами Красного Знамени!».

Я писал: «Здравствуйте, папа, мама и т.д. жив, здоров и Вам того желаю, на том кончаю» - такое у меня было заштамповано. Я почему не писал – считал, что не надо беспокоить, а позднее выяснилось они так и думали, что я на фронте так и не был, когда вернулся из армии. И однажды, не сразу, зашел разговор – говорю «да был на фронте». Почему я так делал? Не потому что мне запрещали, а потому что не беспокоить, лично я вот так поступил.

Был у нас Тимофей Белов, он 2-3 раза был ранен, постарше меня был, мордвин, и мы с ним тянем. Вдруг я чувствую, летит снаряд. Чувствую, что он не просто летит – он летит мне в лоб. Вот всеми клеточками чувствую. Мне этого не хотелось, я бухнулся об землю.  Так лихо бухнулся и чувствую, боль страшная, под боком осколок вот с ладонь, я уж измерил в мыслях, такой примерно осколок мне вошел. Лежу, осматриваюсь, оказывается это не осколок, а это угол катушки, которую я не убрал. Ладно, передохнул, а он стоит. Потом идем дальше – точно такой же момент. Я снова бах, уже предохраняюсь, уже набрался опыта – обе катушки убрал. Бухнулся и лежу. Он надо мной: «Ну, так что, связь будем тянуть или лежать будем»? Говорю: «Какая связь? Стреляют же»! «Не волнуйся. Тот, что ты слышишь, снаряд он уже пролетел тебя, а тот, что в тебя попадет – ты не услышишь. Не волнуйся».

Ведем огонь по немцам, видим разрывы своих снарядов и точные попадания. Продвигаемся вперед, а немецких трупов нет! Можно было сойти с ума. Лишь когда мы ворвались в Элисту и увидели огромное, до края горизонта, немецкие кладбище, с касками, надетыми на свежие кресты, то поняли, что у немцев был железный закон. Они забирали с собой трупы своих павших товарищей…

Какой-то молоденький лейтенант крикнул –«Отходим!», и мы пустились наутек, тем более уже был слышен шум моторов приближающихся немецких танков. Это добавило нам прыти. Миновав кустарник, мы ринулись в хлебное поле. Но танки двинулись за нами… И немецкие танкисты стали давить гусеницами нашу полнокровную роту прямо в поле…Это был жуткий момент… Ползком и на карачках, не поднимая головы, сминая рожь, мы оторвались от преследования и оказались на берегу речушки. На другом берегу реки виднелся лес - там было наше спасение! Вышли из окружения всего 23 человека из «ударников».

Снова и снова пытались подняться в атаку, но прорваться вперед не могли. К линии фронта подтянули «катюши» и после нескольких залпов противник оставил высоту. В этом бою многие из выживших обморозились. Меня с обмороженными ногами привезли в санбат в село Чистоводовка. Ходить я не мог, ноги отказали. Ползал и то с огромным трудом. Раненых и обмороженных разместили в хатах. Через село проходила дорога к фронту. Лежишь, смотришь в окно и видишь, как к передовой идут потоком маршевые батальоны, а через некоторое время назад везут на подводах сотни раненых. Будто через мясорубку людей пропустили … Такая возникала грустная ассоциация …

А с косами на войне было бы невозможно, нас бы вши одолели.  Да и вообще, какие там косы! Например, на Украине вода была такая жесткая, что даже короткие волосы в котелке промыть трудно. А от вшей в одежде, белье избавлялись санобработкой. Первый раз Любушка, фельдшер наш, всю нашу одежду в специальную машину засунула. И что же получилось? Вытащили, все село, сузилось. Мы одеть не можем. И бог знает, на кого стали похожи. Мы друг на друга посмотрим и хохочем. Вот бы нас командир в это время увидел.

Одной из моих функций был контроль за здоровьем. Немец-врач всех осматривает, а я сижу, записываю. Люди проходят мимо, почти не задерживаясь, и он помечает на глаз: 1-я категория здоровья — это на шахты в карьеры, 2-я — на заводы, 3-я категория, еле живой, — на сельское хозяйство. Идет пленный - вроде малый нормальный. Я ему: «Слушай, во власовскую пойдешь?» - «Иди ты знаешь куда, со своей власовской армией!» И когда немец говорит: «айн», а я пишу — «драй». Жизнь спасена! Сотни раз я так делал… Или ещё иногда видишь – «подозреваемые», так карточку взял, сунул под стол, - и всё, пропала, нет её. Пленный еще возмущается: «как карты нет?» - «А давай новую заполним».

Мы наступали в Литве, это было в июле 1943 г. и нам дали отдохнуть. А затем получили задание выбросить радиостанцию на передовую. И когда мы ехали на передовую, то напоролись на немцев. Я видал, как в меня выстрелили, попали мне в руку, помню, как по ржи полз, не чувствуя никакой боли.

Страшно было. Немцы, видно, шнапсу тоже употребили под вечерок, страшно орут, идут и поливают. И мы их поливаем. Короче, мы потом гоняли друг друга: то мы, то они. Отходим, а народ все гибнет и гибнет. Мне бы в пехоте не дойти до Берлина, я был бы убит или ранен. Дураку понятно.

По ночам рыли картошку в поле на нейтральной полосе. Один раз копаю, вдруг слышу - за спиной шорох. Оглянулся- мать честная!- в двух шагах и немец роет! И он на меня глядит. Оба без оружия. Стали расползаться каждый в свою сторону. И смех, и грех. Там я первый раз попал в госпиталь. . . с желтухой. Санитар приносил ведро с противным хвойным отваром:»Пейте, а то постреляю!». Ничего, пили.

Поехали мы, человек 8, на «студике» («студебеккере») в польский порт Гданьск. Едем – навстречу женщина выбегает и кричит что-то. Наш переводчик говорит: «Там старик кого-то топит…». Мы повернули, подъезжаем. Точно – топит! Оказывается, старик-немец свою семью утопить собрался. Говорит: русские идут, все с рогами! Старуху к себе привязал, повел топиться. А дочь привязать не смог, она вывернулась, сбежала...

Я была одна из немногих женщин, вокруг – офицеры, солдаты. Я очень чувствовала, как они меня берегли. Бывало, и подшучивали, но всегда защищали от опасности. В бой идем, и как раз моя смена. А мне говорят: «Ты подожди. Сначала мы пойдём; вот город возьмём, потом тебя позовём». Бывало, достанут что-нибудь вкусненькое, - меня сначала угощают, ищут: «А где Оля?» И не помню, чтобы плохо ко мне отнёсся кто-то, солдат или офицер.

Три месяца мы «кантовались» вдали от войны. Там вручили мне медаль «За боевые заслуги». В то время эта медаль еще котировалась в солдатском восприятии, но после сорок третьего года, когда этой медалью стали награждать ППЖ и обозников, эту награду уже называли –« за тыловые заслуги» или «за половые услуги»...В курских боях наш полк был полностью обескровлен. Прислали пополнение 1925 года рождения.

Когда передовые части были вблизи Харькова, а наша разведка уже подошла даже к Харьковскому тракторному заводу, произошло что-то непонятное. Это было в концу дня 17 мая. Движение войск приостановилось, в штабах шли срочные совещания, офицеры связи непрерывно курсировали между штабами и соседними соединениями. Впервые — шепотом и доверительно — послышалось зловещее слово: окружение.

Превосходство у немцев - огромное. Особенно бессилие и обида ощущались при встрече с вражескими самолетами - бомбардировщиками “Юнкерс-87” и “Юнкерс-88”. Их нам с земли невозможно было поразить. Они пикировали, разбрасывали бомбы, пускали их цепочкой до земли, а истребитель не гнушался гоняться даже за одним солдатом, пока не убьет. А еще появлялся вражеский самолет-разведчик, который долго и мрачно кружил над землей, высматривая добычу.

Не женское это дело - война... Тем не менее, во всех боевых действиях с телефонным аппаратом и катушкой с кабелем, под ураганным огнем противника, мне приходилось перебираться от одного подразделения к другому, обеспечивая связь командования полка с батальонами. Причем главным способом перемещения было переползание. Сколько фронтовых километров мне пришлось измерить собственным животом, и не счесть!..

Я еще в десятом классе закончила курсы медсестер, и, казалось бы, моя военная специальность предопределена. Совершенно неожиданно мне и моей школьной подруге Лиде Меняйленко предложили поступить в специальную школу связистов-разведчиков. Через полгода мы были на фронтах: я - на Воронежском, Лида - на Северном. А затем, после дополнительной подготовки, я оказалась далеко за линией фронта - в оккупированной фашистами Украине.

Он вытаскивает наган: "Застрелю!". А кругом мои ребята с улицы. К этому времени у нас уже появилось братство, и они схватились за винтовки. Я не нашел ничего лучше, как рвануть гимнастерку. "Стреляй! - кричу, - Это же идиотство - застрелить!". - "Командира взвода ко мне! Через 20 минут хоть с отрезанной головой, но без усов!".

'These bastards learned enough! I'll teach them a lesson!' said the captain climbed into a nearby friendly bunker and began firing a large caliber machine gun into the German positions. The Germens answered immediately. After short period of time the fire expanded up and down the front. The Germans shot flares on parachutes over our ravine. It grew as bright as noontime."

Вскоре по прибытии меня послали учиться. Я учился в штабе дивизиона. Там были финские домики. Получил "Первый класс", 120 знаков в минуту отбивал. Только закончили, и началась война. Политрук полка перед этим дней за пять приехал к нам на батарею: "Война на носу! Со дня на день начнется" Мы и сами понимали, что война обязательно начнется.