Черномордик Григорий Борисович

Но, видимо, и у самого Бога кончилось терпение, и он вынес свой суровый приговор подлецу и головорезу... Летом наш отряд вышел навстречу карателям. Замысел был такой: упредить действия врага, в партизанской засаде на главной дороге сосредоточили основные силы, здесь, изготовившись к бою, залегли более 200 человек. Но произошло непридвиденное. Нашелся полицай, который повел карателей по малохоженной тропе, параллельно основной дороге. И вот со стороны карателей раздался выстрел. И эта единственная пуля попала в лоб именно Палачу. Как закончился тот бой, я точно не помню. Когда я вернулся в лагерь (в то время находился на другом задании), то увидел такую картину: Мишка Хохлов лежал мертвый на телеге, а на лицах партизан сияли улыбки. Весь отряд торжествовал, что этого садиста и душегуба постиг такой бесславный конец. Но это было уже летом, а до того времени он еще пролил немало невиной крови.

А в отряде все шло своим чередом: засады, бои, похожие друг на друга.

Тактика действий была проверенной. Обычно в засаде пулеметные расчеты находились на флангах и в центре. Партизаны подпускали колонны на расстояние 40-50 метров, а иногда и ближе, и давали два-три залпа. Потом поднимались в атаку - и не было пощады никому! Убивали оставшихся в живых, не щадили раненых. Убивали жестоко: прикладами, ножами, штыками. Под прикрытием пулеметов бой заканчивался, мы собирали оружие, снимали одежду с убитых и быстро уходили. Случались потери и у нас.

Своих товарищей мы уносили с поля боя с собой.

 "И ВСЮ НОЧЬ ТАМ ПЕЛИ СОЛОВЬИ"

После майских праздников мы поменяли место стоянки. Такого лагеря у нас еще не было. Вместо землянок поставили "чумы", покрыли их еловой корой, внутри сделали нары. Рядом протекала живописная речка Вороница. Ночью вся округа гремела пением сотен соловьев. Вдруг мы почувствовали прелесть и красоту жизни. Самые светлые воспоминания остались об этом лагере. Во-первых, к нам шли люди, отряды уже насчитывали по 3-4 роты. В боях добывали оружие и вступающий в отряд новичок сразу же получал винтовку. Во-вторых, Исаак Кашепаве стал моим командиром отделения.

В-третьих, в отряд пришел Тимофей Михайлович Коротченко, подполковник, будущий командир бригады. С ним мы сделали несколько удачных засад, разгромили гарнизон в селе Корсики. Пришел в отряд и Саша Болотов, который представился так: "Инженер по холодной обработке металла, а по совместительству - хлеба и сала". Это был одессит, немного старше тридцати лет, человек поразительно добродушный, полноватый, очень любил плясать "Барыню" с платочком, из песен ему особенно нравилась "Челита", за что он и получил прозвище - Челита. По военной специальности он был минометчиком.

С ним произошел забавный эпизод, который мог закончиться и трагически. В лесу обнаружили ротный миномет, но без прицельных приспособлений, и Саша вызвался их восстановить. Пролетели дни "колдовства" над минометом, наступило время проверки. Все свободные люди собрались на большой поляне. Минометчик настроил прибор, и Анатолий Иванович дал команду произвести пару выстрелов. Первая мина легла в трехстах метрах. На поляне радостные возгласы, смех: шутка ли - в отряде свой миномет. Но после второго выстрела мина вдруг рвется сзади толпы, свистят осколки. Все подумали, не просочились ли немцы через посты. Разведчики доложили, что никого нет. А Челита склонился над минометом и смущенно говорит: "Угол не тот поставил".

Его счастье, что никто из партизан не пострадал.

Отряд рос на глазах. Однажды командир нашего отделения Исаак Кашепаве вернулся из штаба хмурый, скомандовал: "Отделение, в ружье!"

И мы вышли за территорию лагеря. Правило было такое: задание объявлялось на первом привале, никто никогда не спрашивал: "Куда?". В этот раз задание было паскудным: в одной деревне надо было взять женщину и расстрелять за то, что она работала на немцев.

Исаак спросил: "Кто возьмется за это дело?", но все потупили глаза. Начался поименный опрос, все, в том числе и я, отказались. Молча закурили. Командир сказал, что сейчас поведет всех в штаб и пусть там решают, что делать с отделением, не выполнившим приказ. Положение далеко не шуточное: за невыполнение приказа - расстрел...

Выручил всех Грицко Шаповалов, самый старший из нас. Он сказал: "Исаак Григорьевич, я беру это дело на себя..." Мы пошли и нашли эту женщину. Мы были все в немецкой форме, он приняла нас за полицаев, сразу же подала тетрадный лист, весь исписанный фамилиями. Грицко посмотрел на Кашепаве, тот кивнул головой... и раздался выстрел.

Никто не думал, что именно Грицко сможет это сделать. Был он отличный пулеметчик, хорошо пел украинские песни, а на вид неказистый: кривоногий, с большой головой.

И вот поди ж ты - выручил целое отделение. Он просил меня быть у него вторым номером. Поучиться у Грицко было чему.

"ЭТО РАБОТА ГРЫЦЯ!"

Будущий командир бригады Тимофей Михайлович Коротченко решил сделать вылазку за пределы контролируемой нами территории. Отобрал из более чем 400 партизан всего девятнадцать бойцов, среди которых было три еврея: Кашепаве, я, и Миша Моисеев (настоящая фамилия Цейтлин, после войны жил в Москве).

Первую засаду сделали на большаке, который вел в райцентр. Коротченко сказал, что здесь немцы замучили молодую учительницу. Мы залегли, а Моисеев-Цейтлин сидел на высоком дереве и наблюдал за дорогой. К концу вторых суток на дороге появилась грузовая машина с пулеметом над кабиной, которая тащила за собой неисправную танкетку. У нас два пулемета, за одним залег Исаак, за другим - Шаповалов. По команде Тимофея Михайловича они открыли огонь. Грицко срезал вражеский пулемет с расчетом, а Исаак водителя автомашины. Мы дали несколько залпов и бросились в атаку. Человек пять немцев были выбиты из машины, остальные остались лежать в кузове. Я взялся за борт, чтобы запрыгнуть во внутрь и собрать с убитых оружие, как вдруг машина тронулась и покатилась с горки под уклон, набирая скорость. Машина ушла с трупами, а я еще долго вытаскивал занозы из ладони. Подобрав оружие, мы тронулись дальше.

С ходу расстреляли машину, которая везла почту. Два полицая бросились бежать.

Одного догнала моя пуля, другой бежал и петлял как заяц. Впереди была река, он бросился в воду, а я вслед ему швырнул гранату. Когда тело всплыло, я еще раз выстрелил и пошел назад, подобрав по дороге его оружие... Шли краем леса. Недалеко от деревни пожилая женщина копалась в огороде. Тимофей Михайлович и его "шестерка" Генка Шишкин подошли к ней. Коротченко знал по-немецки три фразы: "Хенде хох", "Аллес капут" и "Руссише швайне", - он изображал офицера, а Генка его переводчика. Оба, конечно, в немецкой форме. Генка спросил, как называется деревня. "Замощи" - ответила женщина. Генка "переводит": "Господин офицер, докладываю: баба говорит, что эта дарфа называется Замощи..." Коротченко посмотрел на Генку, что-то пробурчал, а мы, стоя за кустами, не выдержали и стали смеяться. Рассмеялась и женщина, поняв, какие мы "немцы", махнула рукой и продолжила свою работу. Отойдя немного, расположились в лесу. Командир решил отправить пять человек и пулеметный расчет в деревню за продуктами. Грицко успел поругаться со своим вторым омером и стал просить, чтобы я пошел с ним. Мне не очень хотелось идти, я уже так удобно устроился, а Грицко не отстает, да еще командир сказал: "Идите уже, а то все проголодались..." Пришлось встать и пойти.