Черномордик Григорий Борисович

КОНФЛИКТ С ПАЛАЧОМ

Однажды, когда мы возвращались с ночной операции, я вел первые сани, в моей упряжке ослаб чересседельник. На мое "счастье" в санях сидел Хохлов. Чтобы подтянуть чересседельник, пришлось остановить лошадь, и другие сани обошли меня. Мишка стал кричать и требовать, чтобы я выехал во главу колонны. Но дорога была узкая, и сверни я для обгона в сторону, лошадь бы неминуемо загрузла или напоролась бы в кустах на острый сук. Палач рассвирепел, выхватил пистолет и стал орать, что сейчас убьет меня .

Я только успел сказать: "Командир, загубишь Буланого..." В ответ он загнал патрон в ствол и с дикой матерщиной навел пистолет мне в голову. Но я не сворачивал. Скорее всего, он всадил бы в меня пулю, но Вася Барыбин выбил пистолет из рук разбушевавшегося Хохлова и стал, как бы шутя, с ним бороться... Когда мы подъехали к лагерю, Хохлов на ходу спрыгнул с саней и прошипел: "Ты у меня еще запомнишь!"

А Барыбин сказал мне шепотом: "Мы с тобой теперь по нулям".

Василий намекнул на мой первый выстрел, который спас ему жизнь во время засады на начальника полиции: ведь выйти из дома и попасть под пули полицая должен был он.

Запомнил я еще одну неприятную для меня вспышку гнева Хохлова. Мы выносили из мельницы мешки с мукой. Подходишь - два человека кладут тебе на плечи мешок с мукой, ты поднимаешься вверх по ступенькам к саням. Там два человека мешок снимают в сани, а ты - бегом за следующим мешком. Большой мешок муки ребята еле подняли и когда положили мешок мне на плечо, я не устоял и упал. Мишка только и ждал этого момента. Снова мат и за пистолет. Спас меня Паша Черный, сказав: "Что ты орешь на пацана? (Я был в отряде самый младший). Этот мешок даже я не подниму, это же чувал с меня ростом!"

Два человека потащили мешок наверх. После этого случая я стал искать возможность всадить в Мишку пулю, а самому уйти в другой отряд. Выручил Анатолий Иванович.

Как-то днем он приехал к нам в землянку, вызвал меня и комиссара на улицу. Он сказал, что нужно пойти в деревню, где живет семья комиссара: узнать как они, передать какое-то сообщение (сейчас уже не помню, какое). Идти нужно без оружия, под видом пацана, который ищет свою корову. Исаак отпечатал справку, шлепнул печать - и готово.

Деревня называлась Лужная и находилась где-то в ста километрах от нашего лагеря .

До опушки леса меня подвезли, а дальше пешком. Взял большой кусок сала и хлеба, маленький ножик, кресало для огня - и в путь. В этой же деревне жила сестра моей мамы тетя Эстер с мужем Исааком, знаменитым на всю округу сельским кузнецом.

С ними жила дочь Соня с ребенком: ее муж, начальник погранзаставы на западной границе, погиб в первые дни войны. И брат Гриша, старший политрук, тоже погиб еще в июне на границе. И еще была маленькая девочка Зина. Я шел туда с надеждой, а вдруг и мои родные еще живут в Лужной. Зайдя в деревню я первым делом нашел их дом, семья тети Эстер была на месте. Было много слез, разговоров, но о моих они ничего не знали.

В это время в деревню заехали немцы: им срочно нужен быд кузнец. За Исааком пришел полицай, хороший мужик, и позвал его в кузницу.Я тоже пошел, чтобы помочь дяде как молотобоец. Когдя дядя закончил работу, в качестве благодарности немец сказал,обращаясь к нему, чтобы он срочно уезжал, так как на днях в Лужную придут каратели и будут уничтожать всех евреев. Семью нашего комиссара я нашел на другой день. Его жена очень обрадовалась, узнав, что муж жив, рассказала, как они живут.

Потом спохватилась, хотела написать письмо мужу, но я отказался его брать, так как попадись я в лапы полицаев, такая улика могла бы меня разоблачить... А мне надо было возвращаться в отряд. Я стал звать с собой сестру Соню, она была фельдшер по специальности, нужный партизанам человек. Тетя Эстер просила ее, чтобы она пошла со мной, но дядя Исаак был против и упорно твердил: "Уезжать нам некуда и не на чем...

Что суждено, того не миновать..." Я распрощался с ними и ушел следующим утром. Чувствовал, что больше их не увижу. Были слезы, плач как на похоронах...

ПО КРОВАВОМУ СЛЕДУ КАРАТЕЛЕЙ

Начало января 1942 года. Возвращаюсь из Лужной. Обратный мой путь лежал по безлесному, прилегающему к Белоруссии, району. Кругом снег, кое-где росли редкие деревья и кустарник. Следующая деревня - Кузмичи. Подойдя поближе, услышал выстрелы, дикие крики женщин, лай собак и понял, что это "работает" карательный отряд. Что делать? До спасительного леса десятки километров, а кругом чистое поле, глубокий снег. Поравнявшись с первою избой, наткнулся на выскочившую мне навстречу старушку. Всплеснув руками, она запричитала: "Сынок, куда ты идешь? Там же стреляют. Пойдем, я тебя спрячу от этих супостатов..." Прятаться было бесполезно: знал по опыту, каратели обшаривали все углы, сеновалы, чердаки. "Бабушка" - ответил я ей - "лучше проведи меня через деревню. Если меня найдут у тебя в доме, всю семью срубят под корень, а хату сожгут". Старушка заколебалась: "А что я скажу, если нас остановят?"

Мой вариант ее явно не устраивал, но я видел, что она хочет мне помочь.

"Скажешь, что я твой внук" - подсказал я - "А сестра живет на другом конце деревни.

Она заболела, а я пришел позвать тебя, чтобы ты ее полечила. Может, банки поставишь..."

Бабушка подумала, перекрестилась сама, потом меня и окрепшим голосом сказала: "Пойдем, сынок, может, правда, пройдем..." И мы пошли.

На мостике стоял изрядно выпивший полицай, он остановил нас, старушка стала рассказывать ему нашу версию, а его от хмельного бросало во все стороны, он то брал винтовку в руки, то одевал на плечо. Наконец, махнул рукой, опустил и крикнул следующему часовому, тоже пьяному: "Пусть идут, это свои!" ... Старушка взяла меня за руку, идем, а конца деревни не видно. На улице трупы, женщины в изорванной одежде, на воротах - только что повешенные еще дергаются в петлях.

Мы идем среди этого дикого кошмара, от часового к часовому, и они передают нас как эстафету: "Эти свои, пусть проходят!"... Не приведи Бог, еще раз испытать подобное. Повалил снег, ветер раскачивал повешенных, а мы все идем и идем. И вот, наконец, край деревни. Все позади... Осталась за спиной деревня с выстрелами и воплями, раздирающими сердце....Это старушка спасла мне жизнь. Я знаю, что ее давно уже нет на свете, но пусть ее душа упокоится в раю!

Шел быстро, к вечеру добрался до деревни, где уже побывали каратели. Еле пустили переночевать. Хозяйка со слезами рассказала то, что я уже видел сам. Трупы подобрали, в избах вой и плач. Кое-как заснул голодный и рано утром снова в путь. Снег, ледяной ветер в лицо, плюнешь - и на землю падает ледяной шарик. Впереди деревня Жарынь. Как оказалось, здесь разместился сильный гарнизон полиции, но мороз держал всех по избам.

Зашел в дом: чисто, пахнет картошкой с мясом, горит лампадка, под образами благообразный старик читает вслух Библию. Чисто одетая старушка с платочком на голове стоит рядом и бьет поклоны об стол, на котором лежит большая пышная булка хлеба. Сглотнул слюну во рту и подумал, что здесь дадут поесть. Попросил напиться.

Дед усадил меня за стол, а сам продолжает читать Библию.

Я так и сяк даю ему понять, что хочу есть, а он мне неожиданно: "Иисус Христос накормил пять тысяч человек одной булкой хлеба". А я ему в ответ: "Но ты-то, дедушка, не Христос, можешь дать голодному кусок хлеба?" - "Вот оно что! Хлеба захотел", - и старик с недоброй усмешкой показал в окно на хату стоящую рядом - "А там начальник полиции живет, а рядом с ним староста, да напротив бургомистр. Так что, иди с Богом..."