Цырлин Давид Вольфович

Д.В.Ц. - Родился в Белоруссии, в 1920 году, в селе Новосады.

Наша семья была довольно большой, восемь братьев и сестер, и я был старшим по возрасту. Мои родители и все братья и сестры погибли в гетто, только меня судьба сохранила на войне. Они не успели эвакуироваться, немцы оккупировали наш район уже на четвертый день войны.

Знаю примерные обстоятельства гибели только своего брата Иосифа, 1923 г.р. Когда узников гетто вели на расстрел, он пытался бежать, и был убит полицаями во время преследования. После войны ездил на родину, в Минскую область, хотел узнать о трагической участи моих близких, вот тогда мне белорусы-соседи и рассказали, как был убит мой брат, и кто его расстрелял...

После окончания школы-семилетки в Дзержинске Минской области , пошел работать на стройку, дальше трудился на военном заводе №9 в Шостке.

В 1939 году окончил курсы шоферов и работал водителем грузовика ЗИС-5 по вольному найму в воинской части на новой границе.

В 1940 году меня призвали в Красную Армию.

Г.К. - Где Вы служили ?

Д.В.Ц. - Попал в 38-й отдельный саперный батальон 15-го Стрелкового Корпуса. Служил водителем. В батальоне было примерно 450 человек.

Г.К. - Батальон занимался строительством оборонительных сооружений?

Д.В.Ц. - Нет, это была обычная боевая часть. Укрепления возводили стройбатовцы и заключенные, которых пригнали на западную границу. А наш батальон занимался исключительно боевой подготовкой. Но я был простым шофером, так что подрывное дело не знал, да и из винтовки до войны выстрелил всего пару раз.

Г.К. - День начала войны хорошо запомнился?

Д..В.Ц. - Подняли по тревоге. А потом стрельба, бомбежка, отход...

И по такому "сценарию" прошли следующие три месяца.

Когда в сентябре 1941 года я попал уже в свое второе по счету окружение, то почти никого из батальона рядом уже не оставалось.

Г.К. - О каком окружении идет речь?

Д.В.Ц. - Об окружении под Пирятиным. Агония "киевского котла".

На прорыв шли колоннами, машины вначале не бросали. Немцы расстреливали нас с флангов. По кабине ударила пулеметная очередь. Боец стоявший на левой подножке был убит, а мне три пули попали в правую ногу. Меня вытащили из машины и положили на обочине дороги. Нашу колонну рассеяли огнем. Вокруг горели многие десятки машин... И трупы везде... Все пространство от дороги до леса было завалено телами убитых красноармейцев. Я понимал, что если останусь на месте, то скоро буду убит... И я пополз. Три километра до села Шкураты, в котором я нашел укрытие, я полз всю ночь. Меня приютила пожилая женщина-украинка, дала гражданскую одежду, перевязала раны. Сказала, что у нее трое сыновей служат в РККА. А через три дня немцы устроили в селе облаву, выискивая окруженцев. Ворвались в дом, вытащили меня волоком во двор. Кто из немцев крикнул: "Юде!". И в тоже мгновение, эта женщина кинулась к немецкому офицеру и закричала, что я ее сын, Иван... Офицер приказал солдатам меня отпустить и велел немецкому санитару сделать мне перевязку. Пособник из местных украинцев, сопровождавший немец в облаве промолчал...

Только в 1941 году немцы, чувствуя свою скорую победу, еще могли "поиграть в великодушие и благородство". Мне пришлось пережить до мая 1942 года еще несколько таких облав, так там и намека не было, что кто-то из немцев пожалеет или кто-то из полицаев не выдаст... Сразу после облавы мне сделали костыли, и я ушел из села. Дохромал до Шостки, одно время прятался у товарищей по работе на заводе №9, после прятался в подвалах и на чердаках. Но оставаться в городе было опасно. К зиме ушел в сельские районы, кормился тем, что добрые люди подадут.

Ни в одном колхозе долго не задерживался, так как зимой 1941-1942 во многих селах полицейские комендатуры уже лютовали вовсю, и постоянно вылавливали бывших окруженцев, евреев и беглых пленных. То в лесу заночую, то в какой-нибудь хате на отшибе, под кровом у сердобольных селян.

Я понимал, что так долго не продержусь, и рано или поздно меня полицаи сцапают и сдадут немцам на погибель. И так меня один раз поймали, и вместе с группой схваченных бедолаг-окруженцев посадили под полицейскую охрану в сарай. Сказали, что нас утром отправят в лагерь военнопленных. Ночью ребята сделали лаз, и кто смог и у кого хватило смелости, бежали из этого сарая.

Я лично не бежал, а выползал "из плена", поскольку ходить без костылей еще не мог. У меня не было никаких "оккупационных" документов, чтобы легализоваться.

Я плохо знал украинский язык и поэтому выдавал себя за белоруса .

Потянулись месяцы скитаний, голода и страха...

Г.К. - Как Вы попали в партизанский отряд?

Д.В.Ц. - Весной 1942 года пошли слухи о партизанах Ковпака в сумских лесах, рассказывали, что партизаны перебили мадьяров, охранявших мост у села Заозерки (Зазирки?). Вдруг начались разговоры, что партизаны уже заходили в окрестные села. У меня появилась надежда встретить партизан, но я, по-прежнему, передвигался только с помощью костылей, раненая нога упорно не заживала. Как-то ночью возле хаты, в которой меня прятали, стали сильно лаять собаки. Я вышел из хаты посмотреть, что происходит. Рядом с домом стоял молодой парнишка с винтовкой. Он спросил меня: " Ты кто будешь?". Ответил: "Окруженец". Он дал мне "наган" и сказал: "Возьми, хоть в случае чего, от немцев отстреляешься". Говорю ему: "За "наган" сердечное спасибо, но ты лучше скажи, когда снова в село придете?". Он усмехнулся в ответ: "Любопытство нынче штука опасная". Но через десять дней партизаны снова пришли в село. Меня забрали в отряд. Подвели к командиру Глуховского отряда Петру Леонтьевичу Кульбаке. Он посмотрел на меня сверху вниз и сказал только одну фразу: "Ты, солдат, свой костылек бросай к черту, нам бойцы нужны, а не калеки!". Мне выдали винтовку СВТ со штыком, и уже через две недели я принял свой первый бой в партизанских рядах.