C пожара той войны (рассказ)

Вам хотелось бы услышать что-то личное, без штампов, геройских прикрас, цензорского сита для неприятных эпизодов. Хотелось бы увидеть более правдивую картину. Услышать как вели себя люди, не только герои. Что ж, как говорили, задача ясна. Это непросто сделать шестдесят лет спустя, тем более, что память затуманило и можно нечаянно что-то спутать и присочинить. Мне надо вспомнить, посмотреть свой военный архив. Постараюсь, чтобы отклонения от правды были в пределах допуска, как мы, инженеры, говорим.

Знайте, я не был героем, не совершал особых подвигов. Я был рядовым молодым воентехником из тех, кого наш генерал при вручении наград назвал трудягами войны.

Итак, вы хотите услышать новое и правдивое о пожаре войны. Скажете, что эта пара слов - избитый штамп журналистов, но для меня выражение “пожар войны” не штамп и не только образ, но и конкретное, тяжелое, трагическое событие. Но расскажу о нем позднее, в хронологическом порядке.

В июне 1941 года я заканчивал машиностроительный институт в Харькове, на Украине. В первые дни войны, точнее, 30-го июня я защитил диплом и получил назначение инженером-механиком на авиазавод в Куйбышеве (теперь это снова Самара). Но я не поехал туда, а вместе с другими ребятами из нашего выпуска пошел на призывной пункт военкомата, чтобы, думал я, мне потом не было стыдно смотреть людям в глаза. Могло не быть этого “потом”, скажут мне. Могло. Молодые об этом редко думают.

После мобилизации нас, новых инженеров из многих институтов города, 6-го июля отправили в Москву, на курсы воентехников при военных академиях – артиллерийской, бронетанковых войск и других. Я попал в артиллерийскую.

Когда немцы начали бомбить Москву, мы, курсанты, каждую ночь дежурили на крышах и сбрасывали оттуда зажигалки, а потом днем часами упражнялись с винтовкой, гранатой и буссолью и крепились чтобы не уснуть на лекции, прямо на глазах у многозвездных профессоров знаменитой академии. А профессора нас учили устройству испытываемых недалеко от Москвы, на полигоне (мы туда ездили) будущей «Катюши» и пушки ЗИС-3, подготовке данных для стрельбы и мудростям артилерийского боя. Спать нельзя, держись!

Дальше было хуже, и держаться надо было куда как крепче всю войну.

Гитлеровцы начали наступление на Москву. По радио сообщили о сдаче нескольких городов.

- А завтра сдадут следующий, Вязьму, - тихо сказал один курсант.

- Что?! – услышав это, крикнул комвзвода. – Курсант Песков, вон из строя! Я вам покажу панику! Не позволю позорить мой взвод! Забыли, что болтун – находка для врага?!

Запахло военным трибуналом. От этого ретивого взводного можно было все ждать. Что делать? Мы решили пойти к командиру батальона Светину. Кадровый военный, арестованный в тридцать восьмом и выпущенный в первые же дни войны, со званием теперь всего лишь старшего лейтенанта, был человеком очень порядочным, справедливым, эрудированным и пользовался большим уважением на курсах. Но рискнет ли он после того, что с ним случилось, вмешаться? Надо попробовать. Выбрали и послали к нему умного и авторитетного курсанта-отличника (идти ведь надо одному).

Старший лейтенант выслушал его спокойно, дал понять, что просто велеть взводному молчать нельзя; надо подумать. Когда тот пришел к нему с докладом, комбат попросил написать его рапорт, короткий и ясный, и показать. Для того это было непростым делом, он был тугодумом. «Утро вечера мудренее, есть время», - подумал комбат. А на следующее утро сообщили о сдаче Вязьмы. Это спасло болтуна. Комбату удалось прекратить «дело».

- И человек без чина должен быть мужчиной, - сказал Светин нашему делегату, - тем более завтрашний командир. Должен вовремя затормозить. Нашел время и место для предсказаний, оракул тибетской...

Немцы прорвались к столице. Решили вывезти из города академии и курсы - дорогие кадры, все с высшим образованием – и по дороге распределять по воинским частям.

17-го октября, во время большой паники в Москве, мы, курсанты, шли в баню перед отъездом. «Бравый» комвзвода дал команду: «Запевай!» Вероятно, хотел поднять дух убегающих с чемоданами толп людей. Мы, удрученные, молчали и он угрожал нас наказать.

В тот же день большую группу ребят вытащили на вокзале из эшелона и бросили на передовую, под Подольск. Многие из них погибли, в том числе мой сокурсник по институту, у которого недавно родилась дочка. Мы уезжали из Москвы с тяжелым сердцем.

Перед самым отъездом я зашел к знакомым попрощаться. На стене, где раньше висел портрет Сталина, сейчас был портрет Петра Первого. Я удивился и спросил: - Почему? Хозяин-старик ответил: - Обстановочка... Правительство бежит в Куйбышев. Вот-вот могут прийти немцы. Оставлять Великого Иосифа опасно, Адольфа повесить (немцы разбрасывали листовки с его изображением с самолетов) – тоже, он может задержаться. Вот я и вырезал из старой книги хороший портрет Петра Великого. Уже никто не придерется. И нашим, и вашим.

Когда по дороге наш эшелон второй раз за день обстреляли, нас высадили, и мы пешком пошли по крученным дорогам и лесам – километров двести - до Владимира, где ждали распределения.

Я получил назначение во Второй Запасной Воздушно-десантный полк, который формировался в Саратовской области, на территории прежней Республики Немцев Поволжья. Дома там пустовали после выселения в Казахстан всех чисто немецких и смешанных семей. Произошло это будто бы потому, что в столице республики, Энгельсе, вблизи которого были авиационный и другие заводы, кто-то сигналил налетавшим фашистским замолетам. (Потом говорили, что это неправда, провокация).

- Вы бы немцев Маркса и Энгельса, Тельмана и, скажем, Гёте тоже выслали, вместо того чтобы искать сигнальщика? – спросили нашего комиссара.
- Может, разве среди рыбок мир свободен от ошибок, - ответил он замысловато.

Как там жили немцы? Условия жизни в тех местах нелегкие. Степь, ни деревца, ветры, сильные морозы. Часты снежные заносы. Места как раз для хорошей закалки солдат. Не успели мы выйти из вагона на станции Мокроус Рязано-Уральской ж.д. и пройти нескольких сот метров, как одному из нас кричат: «Эй, лейтенант, трите нос, он побелел»! Но немцы жили хорошо, зажиточно, в добротных и чистых домах, хотя из степи дуло песком, и топили свои печки подсолнухом и брикетами из навоза. Толково вели хозяйства – и свои, и коллективные. А какие были поэтические названия деревень: Лилиенталь, Блюменталь, Мариенталь. Их потом заменили Федоровкой, Ивановкой и др.

Но вернемся ко Второму ЗВДП. Формировать полк в таких природных условиях и при неблизких базах снабжения было тяжело. Приходилось посылать за всем необходимым не топлько в Саратов, Энгельс и Мрксштадт, но даже и на Урал. Попутно побывали в местах, где воевал Чапаев.

Трудной была учеба десантников. Кроме общевойсковой подготовки – изучения оружия, учебных стрельб и прочего, учили солдат сначала нести на себе тяжести, прыгать с высоких мостков (бывало, неудачники повреждали себе ноги), потом -прыгать с парашютом. Запомнилось, как один сержант, не новичок, не смог погасить парашют и его долго, очень долго тащило по земле. Перед полетом он получил известие, что фашисты расстреляли его родных, и с горя крепко выпил. Его нашли на опушке леса изуродованного и окровавленного. Кое-где валялись куски парашютного шелка, которые прохожие женщины подбирали на платочки. Кому что... Когда у Волги стало туго, наших солдат бросили на фронт как обычную пехоту, но потом часть из них вернули в десантную часть; труды не пропали.

Как известно, под Сталинградом наши войска мастерски окружили и взяли в плен армию фельдмаршала Паулюса. О перепетиях Сталинградской битвы ее участниками и писателями написано много интересных, и, думаю, правдивых книг, и добавить что-то стоящее трудно. Приведу только один неприятный случай из первых дней битвы. В прифронтовое село влетел на виллисе толстый веснушчатый парень, по виду шофер, с криком: «Бегите, окружают! Так и до Сибири докатимся, если раньше не убьют». Его неубил. Позже я его встречал. Все было, и героизм и трусость. Однажды, недалеко от передовой, я видел расстрел дезертира перед строем.