Таранов Михаил Порфирьевич

Меня зовут Михаил Порфирьевич Таранов.

Я родился в Сибири, в Петропавловской области, которая позже стала частью Казахстана, в селе Троицкое Пресновского района. Моя семья была крестьянской.

- Когда у вас день рождения?

30 ноября 1923 года. Мои родители и, вернее, родители моих родителей жили довольно хорошо, имели своё хозяйство и землю. Бабушка вспоминает, как она переселилась из Украины. Она много рассказывала о том, как они ехали, как долго ехали и как получили надел земли. У них дела шли сравнительно неплохо, но после революции, в период коллективизации, их раскулачили. Дед смастерил мельницу, ветряную, и снабжал деревню. Он оказался зажиточным, и вот тут начались настоящие мытарства. Их направили в Среднюю Азию. Тогда в Чуйской долине строилась дорога Кант – Рыбачье. Мы сначала жили в районе Ивановки, а потом в Токмаке, переезжая по мере продвижения строительства. Вот это я помню. Дед, участник Первой мировой войны, попал в газовую атаку, отравился, и вот он там уже, вот как раз будучи в Ивановке, не выдержал, умер. Легкие повреждены были у него. Похоронен и даже мы и могилу потеряли его. Ну, вот я не знаю, как тут уже, или они отбыли этот период, что мы оказались в Ачинске. Вот с этого периода тут я уже помню о себе.

- Ваши родители вместе с отцом и матерью были раскулачены?

Да, но потом их, как бы это сказать, реабилитировали. Я уже не знаю, как точно это произошло, но в Ачинске мы жили свободно, и я пошел в школу.

- В каком году?

В 1931 или 1932 году. Мы тогда жили на окраине Ачинска и ходили в школу. На окраине тоже была маленькая школа, но она была очень крошечной, и там мы совмещали 1-й и 3-й класс, 2-й и 4-й. Я запомнил, как мы делили доску пополам и получали задания для 1-го и 3-го класса. Я успевал сделать задания и за 1-й, и за 3-й класс. Все это записывалось в тетради, и на следующий год меня перевели не во 2-й класс, а сразу дальше. В этом периоде я помню, что мама, как говорила бабушка, повязала красную косынку и закончила какие-то курсы. Ее отправили на Дальний Восток, в район Хавчаранги, что на границе с Монголией. А я жил с родителями. Как и все пацаны, я тяготел к лошадям и мечтал покататься. Однажды, когда меня учили кататься на молодом жеребце, я забрался на него, а он понес меня в конюшню, где потолок был низкий. Он был неуправляемый, и я не удержался. Хорошо, что я оперся о проем, и он сбросил меня, но я сильно ушибся и у меня начались боли в почках. Мама приехала, забрала меня, и я оказался в Забайкалье. Я закончил 5-й класс там.

Но после двух лет в Забайкалье, в первый учебный год я пропустил, а второй год закончил 5-й класс и сразу уехал оттуда. Я, 5-классник из Забайкалья, ехал один в поезде, без сопровождения.

- Вам уже было лет 14?

Нет, еще 14-ти не было. Но я уже чувствовал себя самостоятельным. Я помню, как один раз ехал в поезде, и проводники следили за мной, но я чувствовал себя уверенно. Я приехал в Ачинск, добрался до окраины, где мы жили. Эта поездка в Забайкалье как-то окрылила меня, я узнал много сверстников и стал среди них. Я стал учиться быстрее своих одноклассников. Закончился 7-й класс, и тут началась война. Все взрослые ушли: отец, дядя, один и второй. Мы остались с пацанами, а дядя был трактористом. Мы много катались на тракторе, это была моя мечта. В 1941 году при школе организовали курсы трактористов, и я остался на эти курсы после уроков. Мы учились, и после 7-го класса я начал работать. Я прошел целый сельскохозяйственный сезон, начиная с пахоты и заканчивая уборкой. А в конце 1942 года ушел в армию.

- Вам уже было 18?

Нет, 18-ти еще не было. Но так как я опередил своих сверстников по учебе, я себе добавил год. Тогда не было метрик, была запись в церковном журнале. Мы много искали эту запись, делали запросы в деревню, но так и не нашли. В итоге я сам себе установил год, но не подумал о том, что этим приблизил себя к армии. Когда уже уходили не сверстники, а другие ребята, я пошел с ними. В итоге я ушел в армию почти на полтора года раньше.

- А у вас получается 25-й год, а вы сказали 23-й?

Да, уже после демобилизации я сделал запрос в сельсовет и мне прислали справку, что я 1927 года рождения. Это оказались данные моего младшего брата. Я так и не узнал свой истинный день рождения. Когда я ушел в армию, я проходил как 23-й год, так и остался при этом.

- Куда вас призвали?

Призвали в Термес. Мы жили в Киргизии, вот призвали в Термес, направили туда. И вот мы там зиму, значит, с 42-го на 43-й год в Термезе пробыли, а весной 43-го года, не закончив училище, нас направили на формирование десантных войск в Подмосковье, в Дмитров. Я уже в 43-м году прибыл в Дмитров и попал в 19-ю десантную бригаду. И вот здесь я служил. В 44-м году нас направили на Карельский фронт. Мы форсировали реку Свирь в районе Лодейного поля и вышли к границе, туда к Питтиранто. В районе Железных гор, там Высокие горы и Железные горы, местечко называется, шли довольно-таки сильные бои. Финны никак не уступали, там и немецкие подразделения по соседству были с финнами, и там как раз мы освободили утром деревню Железные горы. И вот меня на этих Железных горах ранило.

- Как это произошло?

Мы очень рано выбили финнов, они еще убегали, кто одетый, кто как. Мы заняли оборону. Впереди водный рубеж, река. Она небольшая, но очень быстрая. И резко поднимается и опускается уровень воды с дождями. Когда освободили эту деревню, сосредоточились, финны опомнились, и мы в составе небольшого подразделения оказались на этой Железной горе. Финны взяли нас в окружение. Я с пулеметным расчетом выдвинулся за пределы деревни, там речка была, к этой речке, чтобы как-то упредить подход к деревни. При выдвижении к этой речке сначала командира отделения ранили. Мы вроде пробирались сравнительно ничего, но когда командира ранили, мы уже в лес и лесом пробирались сюда. Наша задача была выдвинуться, там мостик был через речушку в районе этого моста и занять там оборону. Но выдвинуться нам туда не дали финны. Сгустились сумерки, июнь месяц, белые ночи, и всю ночь они нас поджимали, мы уходили за… там была ветряная мельница рубежом, но мы их поджимали, они уходили за речку. И в один из боев, а я был пулеметчиком станкового пулемета, передвигаясь с пулеметом, меня так стебануло по колену, что я упал. Ребята, схватив пулемет, побежали дальше. Я говорю: «Что-то я это самое». Сначала ничего не чувствовал, но потом смотрю, у меня штаны начали наливаться кровью, уже хлюпают. Я тогда перетянул, как учили нас, но никуда не мог двигаться, ничего. Надо было перебинтовать. Хотел было разрезать, но у нас финки были с собой, и я прямо поверх штанов перебинтовал, чтобы прижать, остановить кровь. Видать, притормозил немножко, но бинт и штаны тут же залились кровью. Стало как-то полегче, но я совсем не ощущал ногу, а потом она отошла. Вот тогда пришла мысль – надо думать, как-то выбираться, потому что наши ушли далеко за деревню. Ребят я уже потерял из вида, они куда-то дальше пробрались. Я остался один и давай пробираться к деревни. Выбрался к деревни, там указатель был, что медицинский пункт, я туда. Там зарегистрировали, все. И сестра сверху так зажала, у меня три слоя получилось, штаны четвертые. Намотала так, что нога не гнется, а она даже от боли уже начала опухать. И мы сидели там, и тут вскорости команда: кто может хоть как-то двигаться, строиться, выходите. Я пришел сам на медпункт, значит, пошел в строй.

- А осколочное или пулевое ранение было?

Пулевое. Потом выяснилось, что это две автоматные пули.

- Но кость не задело, да?

Нет, кость задело, но это разрывная пуля, много осколков. А кость только трещина была.

- То есть не сломало ее?

Не раздробило кость. Почему я и двигался. Если бы кость раздробило, я бы не двигался. И вот кто может как-то двигаться, строиться, уходить. Я подумал: «Что-то тут лучше ползти, чем оставаться, что тебя придушат, как мураша». И пошли. Меня хватило только до первого привала. Они пошли дальше, а я на этом привале остался. Направление знал, куда идти, ориентироваться ориентировался, все хорошо. Догнал еще несколько человек, подобных мне, и нас уже стало трое. Когда стало трое, вышли на связиста, он что-то в наушниках только помахал нам рукой, что туда и все. И мы вскорости нашли лошадь. Знаете, вот эти слепни ее так облепили, что она только стояла, передвигала ногами. Морда вся и где только можно было видеть, все было усыпано слепнями. Мы выломали вроде метелок и стали обметать ее. Она прямо лезет к нам под мышки, упирается прямо в туловище наше. Мы ее освободили, а потом трое решили ехать на ней. Я был самый тяжелый. Они меня водрузили. Я так верхом сидеть не могу, нога уже разбухла. Если сидеть не можешь, держись за хвост. Садится второй, а третий ведет. Так мы выбирались, наверное, километров шесть с помощью этой лошади. Там уже основные силы были на подходе, но переправа довольно небольшая речка, но очень, почему название Железные горы, сильный поток был. Мы даже не могли перейти. Меня как куль посадили на плечо и перенесли. А там уже мост начинали строить, и он так меня небрежно кинул на этот настил, что я крутился, крутился и потом по этому настилу выкарабкался на берег. Только на том берегу оказалась санчасть, где нам оказали помощь. Вот таким образом я выбрался из этого. После я наведывался туда, мы собирались на 40-летие, все участники, которые могли приехать. Я первый раз поехал с Надеждой Нестеровной, мы вместе поехали с ней. Встретился с товарищами, с которыми хлебали горе. Потом еще и с внуком съездил, показал, где я лазил по болотам. Ругались, кому, какому черту нужны эти болота, что в этих болотах.

- Это тогда ругались?

Тогда. Действительно, лес, болота, больше ничего. И вдруг один пожилой товарищ, не из нашего подразделения, а из другого, как потом я понял, учитель, потому что он знал хорошо, подтрунил нас довольно-таки здорово, и рассказал. Рассказывал очень интересную вещь. Эти Железные и Высокие горы, эта территория, эта местность Карелии, когда весь этот скандинавский полуостров представлял Нидерланды, Карелия в этих пределах, это приданое за принцессой Индигиркой одному из Ярославичей наших. И надо приданое отстаивать, а не материть его. О том, что болота, о том, что это. Вот Железные горы, почему и названы, это железная руда там. Это же ценность. В общем, мы тут направление поменяли сразу. Такой разговор состоялся. И после, когда ездили, у нас уже отношение к этим Железным и Высоким горам было совсем другое. Мы уже считали, что это наша земля, надо ее охранять, отстаивать, беречь.

- Долго в госпитале пролежали?

В госпитале я пролежал до сентября месяца. Я 29-го июня был ранен, значит, июль, август, сентябрь. Когда выписался, попал в батальон выздоравливающих в Кемь, думал вернуться в свою часть, но после такого ранения сказали: «Хватит, отпрыгался», и попал я к связистам на пароконную бричку вместо трактора. Катушек целая бричка кабельных, и вот мы вышли к границе, а в районе Печенги и Никеля, там же оставалось.

- А что за дивизия была, в которую попали? Какой номер?

Дивизия она и сейчас родная, вот она в Иванове. Десантная 98-я.

- Это вас когда из бригады 19-й сделали дивизию, правильно?

На базе бригады сделали дивизию 98-ю.

- А после госпиталя в какую попали?

А после госпиталя я попал в 816-й отдельный батальон связи.

- Он почему отдельный армейский?

Армейский. Вот он обслуживал дивизию и то направление. Вот тут я уже у связистов был. А наша дивизия вот она живая, мы с ней поддерживаем связь. Совет ветеранов нашей дивизии в Москве довольно таки присылает все время нам открытки, поздравляет.

- То есть вы попали ездовым?

Нет, я телефонистом. Там какая разница? Все равно не запряжешь — не поедешь.

- А после того, как Киркинесская операция закончилась, вас так и оставили там?

Нет, мы вернулись, вот отдельный батальон связи вернулся в Петрозаводск, и стал при военном округе основная связующая точка. На базе этого нашего 816-го отдельного батальона связи. И мы обустраивали штаб в Петрозаводске, и наш вот этот отдельный батальон стоял рядом с дивизией. И у нас, значит, два направления: телефонно-кабельное и рация. Так вот эти станции, радиостанции там были и на прослушивание, и на проследование, а кабельщики — это лучшая связь. Даже построили здание, я помню, провода.

- Это уже после войны?

Да.

- А когда вы демобилизовались?

В 48-м году.

- Давайте вернемся чуть пораньше. Как узнали, что война началась?

Вот я рассказывал, что уже на тракторе сидел. Я тогда еще трактор, мы были на сеноуборке, уже сеноуборка началась в июне месяце. В поле, оторванные от центральной усадьбы и от других сел, и вдруг в обед приезжает начальник политотдела этого совхоза и митинг проводить. А мы еще никто ничего не знал, уже в поле где там что, никто ничего не знал. И только вот со слов этого политотдела, когда он сказал, что началась война, тут все и скисли. Как-то знаете, настолько было, вот даже лицо менялось не только у взрослых, но и у детей. Мы же еще подростками совсем были.

- А настроение какое было? Сейчас мы им дадим или наоборот, это тяжелая война будет.

Непонятное даже. Вы знаете, как-то о том, что стычки на Хасане были и тут были, обстановка вроде накаленная, но чтобы так, такая война, что-то не представляли этого. Конечно, сообщение такое. Потом уже начали немножко как-то вести разговор на эту тему, но не думали, что мы попадем. Начали брать взрослых, вот отец ушел, я помню, дядя ушел, один, второй.

- Они вернулись с войны?

Вернулись, оба. Дядя один и другой — раненые тоже, сейчас уже нет их в живых. Как-то или не доходило в детском, что-то вот даже непонятное. И дошло тогда, вот наверное, когда сам надел гимнастерку.

- Но все-таки у вас далеко, вы все-таки далеко, то есть где вы, а где это?

Далеко, но все равно ощущалось это.

- А в чем ощущалась война?

Видите, радио сообщало, жили все одной мыслью и как это так, что нас не касалось. Оно касалось всех буквально. Мне кажется, что те, кто и поближе был, так же ощущали, и те, кто далеко был.

- Вы же в Киргизии были, да? Межнациональные отношения как вообще были?

Да я вот, вы знаете, я проработал с ними вот после армии вернулся опять, проработал до пенсии.

- В Киргизии?

В Киргизии. У меня отношения были, где-то проскальзывали такие отдельные моменты с отдельными личностями, но это было настолько незаметно. А потом, вы знаете, еще что? Там же не только в Киргизии русские были, там кого только не было, а тем более раз там были лагеря, ссылали туда, там больше было интернационалистов, чем киргиз. И как раз киргизы, наверное, по-моему, весь этот интернационализм.

- Я так понимаю, что какого-то голода в Киргизии не было, да?

-Нет.

- То есть там неплохо в этом плане жили?

Вот в 30-е годы, тогда вот когда первый раз переселили туда, тогда там что-то было, я помню. А вот уже после, не припомню.

- Вас призвали и отправили в Термез?

Да.

- А в Термезе было пехотное училище или что?

Да, там был филиал Ташкентского пехотного училища.

- А сколько там проучились?

До апреля месяца, 4 месяца.

- А звание присвоили?

Нет, так рядовыми и отправили. Вот как раз перешли на погоны, надели погоны.

- Как вам погоны? Золотопогонники, это же все.

Нет, как-то вы знаете, даже восприняли это очень нормально, даже во-первых вот эти казармы нас уже приобщили. Там на каждом или столбе, или этом, были портреты полководцев, их высказывания, и уже это говорило о том, что тот же Суворов, тот же Нахимов, тот же Александр Невский.

- То есть связь с русской армией?

Да. Уже мы не ощущали так. А там были и узбеки, и киргизы, и кого только не было. Там уже полный интернационал.

- Как у них с русским языком?

А все говорили, потому что в школах же преподавали русский язык. Так же как мы на киргизском общались. Не то, что говорили, а мы киргизский изучали в школе. И мы не то что говорили так это, а общаться общались.

- То есть вы могли общаться на киргизском?

Да. Особенно материться.

- Ну это первое, что изучают. То есть проблемы коммуникации не было?

Нет. Потому что я вот знаю узбеки, таджики, очень интернациональный набор был тогда в Термезе. Единственное, что старшины Гилязов у нас был. Такой крикливый. Кричал «хуй дам сплю». Отбой, только разделся, кричит: «Подъем». Значит, надо одеваться. И вот так тренировал. А в столовую когда шли, кричал: «Галёвка выше». Значит, тут шли или уставшие, или понурые такие, кричал: «Галёвка выше». А вот это вот «хуй дам сплю» у меня до сих пор.

- А вот я разговаривал, я был в Киргизии, бывший Фрунзе, а сейчас Бишкек, и киргизы говорят, что узбеки очень плохие вояки, а узбеки говорят, в общем, терки, что-то у них такое было, какие-то с ними?

Знаете, это было больше даже, по-моему, разговоров. А когда в общем строю, в общей массе, попробуй отстань или попробуй схитрить. Ну у всех же на виду. Если он бежит, что ж ты, не побежишь что ли?

- Ну вот я знаю, что мне рассказывали случаи, что бывало, что особенно среднеазиатское пополнение, допустим, мыло ело, чтобы не попасть?

А черт его знает.

- Не было такого?

Нет. Вы знаете, единственный момент я знаю, это еще когда в Термезе были, значит, был один еврейчик небольшого роста. И вот что-то ему не нравилось все в столовой. Он то одному тарелку подсунет, то другому тарелку подсунет. И сам себя довел до такого состояния, что начал болеть. Это с определенной. Так вот этот старшина Гилязов, когда узнал об этом, садил с собой рядом, сам наливал ему полную чашку и кормил.

- А как вообще еда была в училище?

После домашней и в таком возрасте, когда рост и потребность – не хватало. Но сказать, чтоб голодные были, нет. Наверное, запросто бы еще котелок навернул.

- Вы на пулеметчика учились?

-Да.

- Оно было пулеметное и минометное обычно?

Нет, это пулеметное. Ташкентское пулеметное училище. А в Термезе был филиал этого Ташкентского училища.

- Как вам пулемет «Максим»?

Потаскал я его много. И вот в Карелии только. Вы знаете, даже катушки после пулемета легче казались.

- Так и есть. Они 16 килограмм, а там 20–22. А вы каким номером были?

Я был и первым, и вторым номером. И подносчиком был, прошел все стадии.

- Что тяжелее всего таскать?

Станок.

- Почему?

А потому что он тебя сжимает. Вот ствол несешь то на одном плече, то на другом. Щит и коробки с патронами тоже можно поменять, а вот станок как оденут на тебя, колеса сзади, дужка впереди, и вот тут ты настолько захомутован, что единственное, что можно сделать, когда уже поджимает, немножко так приподымешь, вроде грудь освободишь, чтобы вздохнуть. А бежать – это вообще.

- Пулеметная лента была матерчатая, да?

Да.

- Тяжело с ней? Как с ней?

А она что-то 11, коробка 11 или 12 килограммов, набитая полностью лентами.

- Когда размокает, сложно с ней, как ее набить?

Нет, не сложно. Набивали сами мы. Вскрывали коробку патронов и сами набивали.

- Машинок не было?

Нет. Только набивали, вы знаете, ровно, чтобы вот тут вот надо. Если лента не разношенная, то хорошо как-то и фиксируется. Но бывает, что какой-то участок ленты или материал плохой, и когда набиваешь, и когда стреляешь тоже запоры бывают, так что потом... А так набивали сами. И запросто получалось это. Там на привале, как бы как семечки пощелкать, наполнить ленту.

- А замок сложный, говорят?

Да нет, я бы не сказал. С закрытыми глазами собирали. Это первое достижение – собрать замок с закрытыми глазами. Завязывают глаза, берешь на ощупь детали и складываешь.

Еще говорят, сальник тек, вот в стволе, он же ходит туда-сюда. Сальник течет.

Ну видите, это когда вот с переходом с воды на жидкость, вот в эти периоды времени. Тут может сальник не выдержать. А в летний период сальник нормально.

- А что заполняли, жидкость или глицерин? Что было?

Летом воду, а зимой глицерин. А летом – простая вода.

- Вас когда перебросили в Дмитров, учили прыгать с парашютом?

Да.

- С «колбасы» начинали, да?

Начинали вот именно с «колбасы». У меня даже удостоверение. Показать вам?

- Да, конечно.

Вот вы напомнили об аэростате, вот там как раз аэростат, а потом самолет, ПС-84. А знаете, что такое ПС-84? Это Дуглас. Я даже спорил тут с ребятами. Это Дуглас. Так мы прыгали с тех самолетов, 43-й год, своих еще не делали. Мы прыгали с тех самолетов.

- Как вам первый прыжок с «колбасы»?

С «колбасы» вообще как-то, вы знаете, настроились, и сказать, чтобы это, даже вон песни запевали. Некоторые товарищи. Я, правда, таким не отличался, ну воспринимал. Потом все, вот масса заставляет и делать, и думать как все. Вот как, были там кто брыкался, так с ним разговор какой? За задницу, и полетел. А выжил или не выжил – это уже второе.

- Потери были при прыжках?

Были. Вы знаете, даже если вот было такое правило, бывает же вот настроен, все нормально, потом вот вдруг там что-то где-то. Вот в такой момент становись в середину между товарищами, ничего не говоря. Вот ты стоял здесь, ничего не говоря, заходи, становись в середину, и в общей массе вылетишь все равно. Никуда не денешься, вытолкнут.

- А потери были, в смысле, из-за каких случаев? Парашют не раскрылся или из-за чего?

Вы знаете, были случаи, что стропы связанные. Вот основное это. Несмотря на то, что инструктора на укладках присутствовали, некоторые так бесшабашно относились к этому. Вы знаете, складываешь одну половину гармошкой, чтобы начать другую складывать, значит, надо исподнизу вытащить и начать эту складывать. А эта может расстроиться. Так связывали. А потом забыв развязать, складывали в это, а при полете одна сторона открытая, а вторая закрытая, и он вот так вот машет и скорость не выдерживает. И были случаи, что ноги вылетали. Даже вот тут вот не выдерживало. Но мало таких случаев было. Вы знаете, как-то вот когда соблюдаешь и вдумываешься, и ничем не пренебрегаешь – это же бережешь себя и обороняешь себя. А так бесшабашно, вроде удаль какая-то, она может потом обернуться так вот.

- Говорили у вас про Днепровский десант в вашей бригаде?

У меня даже есть, я собирал материал о десантниках. Вы знаете, много же ярославцев десантников. И вот приехав сюда, я нашел статью одну о десантниках, написанная Кравицем. Вы Кравица не помните? Был ветеран войны. Он написал, и у меня есть статья о наших переяславских десантниках.

- Я имею в виду, что в то время говорили про вот эти 3-ю и 5-ю бригады, которые выбросили на Днепре?

Это в этот период я ничего не слышал. А узнал позже.

- То есть уже после войны?

Да, уже после войны и вот как раз из нашего корпуса туда не попали, там другой корпус.

- Другой, который во Фрязино был?

Да. А наш корпус сходил туда на Эльбу и вернулся оттуда.

- А какое было настроение, когда отправляли на фронт в 44-м году? Наконец-то или уже как вообще?

Вы знаете, уже настолько были настроены, что уже не то что наконец-то, фронт не звал, и при любом геройстве где-то тут щемит. А куда денешься?

То есть это было такое: надо, значит, надо, да? То есть не было такого?

Ну, если все идут, то и ты. Вот был такой случай. Значит, нашего второго номера, белоруса Пашку Малосаева, отчислили, он там немножко проштрафился, отправили из десантных войск.

- За что?

Я толком даже не знаю.

- За поведение?

Да. А потом вот отчисляли не выдерживающих прыжки. Вот ноги опухали.

- По медицине?

По медицинским показателям. И вот на переходе где-то от Волхова туда в район Ладоги я шел в строю, слышу крик, мою фамилию кричат. Во-первых, не ожидал ничего, а потом, такой строй идет, и где чего, смотрю, когда огляделся уже, шел, чего-то не обращал. Огляделся: стоят машины и вот эти ШКАСы скорострельные пулеметы на машинах. И с одной машины машет. Я тогда разгляделся – Павел Малосаев. Его отчислили у нас, там я даже что-то толком и не помню за что. Он увидел меня, крикнул, я выскочил. Ну мы тут обмолвились, но особенно не разговоришься, надо же потом догонять своих. Ну как, двумя словами, как, что, чего. Я говорю: «Ничего себе, наказали. Мы плетемся пешком, а он на Студебеккере с пулеметом». А он говорит: «А я охраняю вам дорогу». Вот так поменялись, такая судьба, так перебросила.

Ну и была другая судьба. Значит, Колька Долголетченко тоже мы вместе призывались после прыжков, а у него плоскостопие было, и его даже отговаривали. Но он рвался как-то, чтобы вместе с ребятами. После прыжков у него начали отекать ноги. Его раз, второй, а потом отчислили. И мы еще не уехали с Дмитрова, я уже получил похоронку.

- Вы получили?

Да. Его сразу отправили в действующую часть, и он погиб. Сообщили ребята. Мой адрес у него был, потому что я получил на полевую почту. Помимо родителей, он и мой адрес знал. Вот такой вот случай был. А этот оказался сопровождающим. Так что таких моментов очень много.

- А при десантировании пулемет сбрасывался отдельно?

Да. Вес-то его 53 килограмма. Пулемет сбрасывался отдельно, сам отдельно. С собой автомат, финка или карабин с откидывающимся штыком были на вооружении у нас. Вот первому и второму номеру автомат, остальным — карабин с откидным штыком. Он назывался кавалерийским, короткий.

- А когда переправляли вас в дивизию, вы так вот и были вооружены, то есть у вас был пулемет и еще автомат, да?

А название только поменяли, а больше ничего. А почему? Были как бы бригады. Из бригад сделали полки, полки свели в дивизии, а дивизии свели в корпуса. И вот этот 37-й корпус занимал определенный участок наступательного направления в районе Лодейного поля и туда, до Железных и Высоких гор.

- После войны что говорили о тех 12-ти человек, что получили Героя Советского Союза за форсирование Свири?

Не 12, их больше, 14.

- Что о них говорили?

Потому что я это у себя на глазах видел. Не то чтобы говорили, а на глазах было. Мы как бы форсировали во втором эшелоне. А их на лодках выпустили в первый эшелон. Они приняли весь огонь на себя. Слышал я разговор о том, что форсировали они уже, как говорится, что уже огня такого не было.

- Как не было, когда они все погибли?

Нет, они живые все остались.

- Нет, вон же обелиск в Лодейном поле. Остались там и живые, но очень много погибло. Это вот вы говорите о лодках?

Да, которые с макетами.

А кроме лодок, переправляли же еще на камерах. Вот с камерами этими было немножко похуже, потому что даже волной перевернуло и всё, опять уже не перевернешься. Это только надо отстегнуться и вытащить. Вот это было хуже. А лодки разбило, это на глазах. Мы как бы еще начали сопровождать форсирование, а потом сами, в первом же эшелоне, мы только после стрелков, вторым заходом тоже в лодках перебрались на ту сторону. Выбираться на той стороне было хуже, чем форсировать всю Свирь.

- Почему?

Потому что была колючая проволока, рогатка, опущенные в воду. И пристать где-то к берегу невозможно было. А если где-то только вылез, по этой колючке не пролезешь, заденешь где-нибудь штанами, обмотками и не выкарабкаешься. И делали проходы гранатами, чтобы как-то. И вот в эти проходы не просто к берегу причалить, а надо было еще найти место, где воткнуться немножко. Вот это было страшней.

- Сопротивление финнов большое было при форсировании?

При форсировании нет, потому что артиллерия так поработала, что тот берег весь был изуродован. Там мы вылазили, страшно было что. И финнов мы только догнали на второй день.

- Вы сказали, обмотки. У вас были ботинки с обмотками или были сапоги все-таки?

Нет, ботинки с обмотками. Только мы в комбинезонах были. А обмоток уже ни у кого не было. Комбинезон скрадывал. А обмотки в рюкзаке были.

- А гвардейский значок когда вам дали?

Гвардейский значок вот перед тем, как нас сформировали в дивизию, вот тут дали гвардейский значок.

- Это была торжественная церемония, как это проходило?

Да. Это в Дмитрове стоял наш полк. Потом на базе этого полка сформировали дивизию, пополнение было. Но эти пополнения где-то в Яхроме были, там в других местах. Вот построение было, торжественное построение в Дмитрове, вроде парада, и после объявления приказа о присвоении гвардии был проход парадным строем. Потом уже по ротам раздали значки.

- За войну награды у вас есть?

У меня только медаль «За победу над Германией», потому что 29-го, 21-го мы форсировали, 29-го уже ранили меня. И потом мыкался.

- Отношение к финнам какое было?

Вы знаете, даже мы, азиаты, не знали, кто такие финны и что. А вот местные, вот знали. Даже вот я хорошо помню этого, который нас журил, что мы материли вот эту Индигирку, что ей такое приданое дали. Вот он, пожалуй, учитель, потому что выходил, он знал хорошо историю и рассказывал. Вы знаете, он даже, я не знаю, как на других, а на меня это так подействовало, что я как-то даже считал себя каким-то виновным, что был так настроен к этому.

- А вы помните тех, кто у вас в расчете был?

Помню хорошо. Вот я называл Кольку Долголетченко и Пашку Малосаева. Потом командир отделения, его ранили раньше меня.

- Вы рассказывали как раз этот случай. Как его звали, не помните?

Не помню. Вот Колька Долголетченко, Пашка Малосаев, белорус. Вот эти ближе как-то были, с одного котелка ели. А тех уже позабыл. Ну, называли по имени. Тут какая субординация между сержантом и солдатом? Никакой. Фотографии у меня есть. Но того периода нету, уже позже. Вот когда в связи был.

- А можете показать?

О форсировании Свири в «Комсомольской правде», наверное, в 60-е годы была очень обстоятельная статья, подробная. Вы можете. А тогда ведь мы верили печати. Печать была документальная, не то что сейчас. Вы можете поднять эту подшивку и почитать. Там вся газета была посвящена этим людям. И даже, когда стали отмечать встречи, у нас оказалась в памяти эта газета, мы долго ее хранили, потом кто-то взял почитать, и с концом. Так что вы можете в архиве найти.

- Я разговаривал с человеком, который это все наблюдал, и он немножко по-другому рассказывал это все. Я поэтому и спросил.

Я вот тут как раз подборку начал делать. Вот я как раз, а вот в госпитале. А это товарищи.

- А здесь вы вот?

Нет, это товарищи. А здесь вот уже у связистов я. Здесь вот до этого, а это уже у связистов. Это ленинградец, Виктор Гусев.

- Это вы, с сержантскими лычками. А Виктор Гусев в солдатских погонах. А это кто?

Это я. А это тоже товарищ, башкир. Интернациональные же были.

- А кто у вас сделал вот эти фотографии?

А тут разные, где-то и делали сами. Вот уже в гражданке я встретил. Вот наш старшина. Вот Кирьянов.

- Это десантники или связисты?

Десантники. Это вот они побывали на Эльбе, прошли это все. Кирьянов был ранен, но потом, как выяснилось, не в окружающем мире, а камнем при взрыве. И вот он все время жалел, говорит: «Хот бы с окружающей средой, а то камнем». Это Чемерис, наша старшина. Это я у связистов, когда был. А это уже после, это на Железных горах, на месте, где меня ранило. Там были большие бои, мы держались там, и все остальные моменты были прикованы к этой Железной горе. Это у нас место такое паломничества. Мы туда собирались, съезжались, я даже с Надеждой Нестеровной вместе ездили, с внуком вместе ездили. Она даже с нами вместе сфотографировалась.

- Здесь нету?

Во 299-й гвардейский стрелковый полк.

Установили там, на Железных горах, этот знак, и потом это место у нас стало нашим местом сбора. И мы все время возвращались туда. Место. Вот даже я хочу, чтобы вы посмотрели. Вот это военврач, ленинградец. Вы знаете, настолько широкой душой был, что в Ленинград кто из десантников приехал, взял ключи у него от дачи и поехал туда жить к нему на даче. Это вот я, это вот земляк, тоже из Киргизии. Вот он Бублик, фамилия, украинец. А вот этот знак сделал Михаил, и мы там установили. Вот его установили и сфотографировали. Сделал сначала просто металлическую подставку и поставил небольшие знаки. А потом уже его облагородили и построили там на этом месте большой памятник. А приготовление стало все равно вот эта таблица. Это здесь мы ездили туда несколько раз, там был. А дальше больше, вот тут видишь, какая компания.

- Вши были?

Были.

- Когда?

- Это было, знаете, обезличенное белье, и вот, наверное, мы сами его выпаривали. А вот это мыло К, которым его окунали, где-то помогло, а где-то не помогло. Появилось то, что вот этого нет, а потом ни с того ни сего. Откуда? Ни матрасов. Спали на стланике, наламывали, на этом. Ни матраса, ни одеяла, ничего. Шинель и все, что на тебе. И вдруг откуда-то. Значит, были раньше.

- Но это уже на фронте было?

- Нет, даже здесь уже, на формировке. И на фронте также. Ну на фронте там уже по-другому даже было, там непонятное. А вот здесь вот, мне кажется, после этих вот бань было.

- То есть где-то там осталась?

- Меняли белье. А вот эта фотография, это меня пригласили в наше боевое братство, Переяславское. Я вот с ними тут сфотографирован, там у них оказалось много десантников, и они меня как десантника, меня и второго товарища, пригласили. А это вот...

- Как узнали, что война закончилась?

- Вечером, что-то в общем крик подняли. А мы, землянки такие были, в землянках этих. И двухъярусные нары. На нарах была хвойная подстилка такая. И когда начал кричать, тут кто-то выскакивал начал на улицу, а я внизу спал. И вот эта шелуха хвойная так меня доняла, что я: «Что такое?» Конец войны. Выскочили на улицу. Ну, шум, крик, братание. И всю ночь гудели. А узнали, в общем, уже как-то так сгустились сумерки, вечером. Дошло до нас. И всю ночь напролет. И уже начал строить планы, кто кто куда, кто учиться, кто доучиваться, кто что. Уже сразу перестроились.

- А вы после демобилизации вернулись обратно и учились там?

Да. Я там закончил техникум, сразу пошел на второй курс. Закончил техникум и поступил заочно в Московский инженерно-строительный институт. Потом уже добился, защищался и работал. Вот вся моя работа в Киргизии. И тут-то я оказался как киргизский работник. Землетрясение 76-го года в Киргизии. И Ярославская область очень хорошо помогла лесом, людьми, ликвидацией последствий этого землетрясения на Иссык-Куле в районе Пржевальского. И киргизское правительство, когда уже немножко вспомнилось, как бы в знак благодарности за оказанную помощь киргизам при землетрясении, взяло на себя обязательство построить один из совхозов, где область нашла место и возможность, своими разработками, киргизскими развитием, построить совхоз, племенной совхоз. И Киргизия гордилась породой своей коровы. И вот их культивировали в Киргизии. Это скрещивание яка и такого скота. Очень рослая. Но правда, на подножном корму они лучше себя чувствовали, вернее из яслей. Вот тут эти особи на выставке киргизской давали до 60 литров молока в сутки. Вот эту породу Алатаускую ее называли, она черная с белыми пятнами, такими особенными, гораздо рослее, чем ярославская. Она тоже черная, она какая-то поджарая. А эта скрещенная с яками, очень такая и мясная, и до 60 литров молока. Я хотел сделать такую ​​ферму здесь. И начал строить ее. И здесь работали и строили сельские, и ирригаторы, вот в Ростове как раз, в Шурсколе, в Пужбол-Шурском вот этот совхоз. Я работал с ребятами, которые работали там в Киргизии. И я, когда пошел на месяц, приехал, этот начальник участка этого и крестом богом просил: «Михаил Порфирьевич, поедемте туда, вы там порыбачите, а я хоть в отпуск схожу». И еще другим ребятам, подставьте его в отпуск, потому что уже три или четыре года они в отпуске не были. И я приехал сюда, начал подменять один, второй, третий и сам себе отпуск заработал, поехал, забрал Нестеровну. 10 лет пытались забрать.

- А в Киргизии в Бишкеке жили?

- Да

- Водку давали?

На фронте? Давали.

- Курили?

Курил. И после долго курил, но жена отучила.

- А что давали в качестве курева?

Первоначально давали папиросы, это и прельстило. Вот когда в Дмитрове десантники, давали папиросы. Такой аромат. Потом сигареты, папиросы и так как-то перешло. А я легко мог и курить, и не курить.

- А на фронте махорку давали?

- Да, на фронте уже махорку, тут уже кончилось. Папиросы не давали. А потом, когда к связистам попал, там вообще, даже смеялись, как это так, солдат и мог получить папиросу. А действительно такое было, что давали нам папиросы. Курил я долго, бросал несколько раз, возвращался, потом все же расстался и давно не курю.

- Спасибо вам за рассказ.