Ткачев Иван Терентьевич

Меня зовут Ткачев Иван Терентьевич. Родился в 1922 году на Украине в селе Великая Чернетчина Сумской области. Как и все в то время окончил 9 классов школы. Учиться мне нравилось – всегда был отличником.

Стрелять меня научил мой дядя Яков. Он был казачий сотник, у самого Буденного служил. Стрелял он бесподобно, винтовка у него была оптическая. Помню, как-то в селе волк стал нападать на людей, мы пошли с ним на волка. Спрятались в землянке какой-то, ждем, он не идет. Сидеть надоело, я на улицу - он! И убил его. «Да как ты убил?» - «Ну, убил и убил…»

Еще случай был, на зайца охотились. Только ружье поднял и стрельнул сразу. «Кто ж, баран», – говорит, – так делает? Брось ружье!» Я еще - бах! бах! Двух зайцев я убил, а дядя одного. Я говорю: «Давай тебе одного отдам?» А он мне: «Не, не, не, голубчик, как есть, все честно».

После 9 классов пошел в областную школу ДОСААФ, там набирали курсы снайперов. Я очень хорошо стрелял. Почти два года там учился, все тонкости нам объясняли, получил значок «Ворошиловский стрелок», аттестат с отличием. Потом началась война.

Сумы с первого дня бомбили. Нам сразу повестки дали - и в военкомат. Нас было 30 мальчиков. 29 ушли, один был негодный по здоровью. И что? 10 только возвратились.

Отступали сначала, почти до Смоленска дошли. Там попал в 21-ую гвардейскую дивизию, в разведроту. А дальше получилось так: мы на передовой стоим, где-то в километре от нас немец ходит, как говорят, в полный рост. Все знали, что я снайпер. Командир роты говорит: «Слушай, ну-ка, давай, покажи». Я выстрелил, убил его. Так из разведчиков стал снайпером – и уже почти до конца войны.

Иван Терентьевич, а в разведку приходилось ходить?

Да мы раз десять ходили. Первый раз неудачно, попали в засаду. Второй раз мы на немцев пошли, которые связь тянули. Но потом они настолько усилили заграждения, что нельзя было подойти, и стреляли сразу. Начальник разведки приказал взять немцев в тылу. Дивизия немецкая стояла на реке Ловать. Под новый год дело было. 30-го мы прошли туда ночью – просто посмотрели. На левой стороне деревня, а здесь три землянки. В одной жили фрицы. Ну, мы решили эту землянку брать. На следующий день, время уже часов 11 вечера, слышим, песни запели уже в землянке. А мы в немецкой форме были, значит. Заходим в землянку. Сидят два обер-лейтенанта и майор, поют. «Хайль Гитлер!» - мы молчим. Поняли все, драка завязалась. Ну, двоих мы уничтожили, а майора забрали. Он не сопротивлялся, ничего.

Прошли полпути спокойно - потом их снайперы начали по нам стрелять, и группа немцев за нами пошла человек двадцать. Мы в овраг. Потом выяснилось, там наша разведгруппа шла и положили тех немцев.

В общем, благополучно дошли к своим. Зашли к командиру полка, а мы же в немецкой форме, за оружие схватились некоторые (смеется). Ничего, доложили все. И пошли спать.

Ваша дивизия входила в третью ударную армию, то есть сначала были бои в обороне?

Да-да-да. По Москве тогда немцы день и ночь били. Конечно, погибло много наших, но ряды пополнялись все время. А потом потихоньку наступать начали – совсем другое положение стало.

Потом на переформировку вас отвели…

В Загорск. Потом поехали на Северо-Западный фронт, потом на Белорусский, 2-й Прибалтийский фронты.

На Северо-Западный фронт с каким настроением ехали?

Настроение у всех было одинаковое - «Надо воевать». Не будем воевать – побьют нас и все. Вот спрашивают: «Страшно было?» (смеется). Ну, конечно, страшно. Но вы знаете… страх и трус – это разные понятия. Трус – прячется, а страх – преодолевают. Стреляют, но надо подняться в атаку. Будешь лежать - убьют.

Но, знаете, и командиры разные были. Про первую атаку расскажу. Жириков – был такой цыган. Малограмотный… Кричит «Давай, вашу мать, вперед!». Пошли в атаку 120 человек, а осталось 20. Во втором наступлении уже новый капитан был, подготовился. Потери 3-4 человека. Так что разные были.

Расскажите немного, как служилось на реке Ловать? Весной там было очень тяжело со снабжением?

Конечно.

Кушать хватало?

Кушать хватало. Но вот когда попали в окружение, ничего не было. Из деревни приносили нам. Там случай был. Один студент был, по-моему, из Москвы, очень боялся. Все вокруг свистит. Я говорю: «Да что ты боишься? Тебя убьет – не будет свистеть. Когда свистит – ты живой». Но он очень боялся. Решил, значит, прострелить себе руку. Но это сразу поняли - и все, суд. «Зачем ты это сделал?» - «Вы знаете, я учусь на артиста. Хотел узнать, как чувствуют себя членовредители». Никто, конечно, не поверил. В штрафбат направили.

Но не расстреляли?

Нет. Штрафбат и все. У нас командиром штрафной роты был наш бывший командир роты. Ничего в этом не было страшного такого. Воевали так же, как и все.

А винтовка у вас какая была? Мосина?

Да, мосинская, отличная винтовка.

Прицел длинный или короткий?

Длинный.

Были маскхалаты?

Конечно, были. И зимой, и летом. Мы без халатов не ходили никогда.

Как выбирали себе позицию?

Там же много окопов старых. Где-то ограждение есть, где-то окоп. Смотрим одну позицию, другую. Почему? Потому что такой случай произошел однажды. Мы вышли рано, командир нас, как обычно, провожал, прислушивался, наблюдал. Мы, значит, заняли позицию, а он говорит: «Два снайпера идут». Мы сразу снайперов убили. А Володин Николай не снял сразу винтовку. Я говорю: «Ну что, пошли на запасную позицию?» Только присели, и начали бить по этому месту. Полдня били! Опасность была очень большая.

И второй случай. Мы позицию заняли – хорошая позиция была. На правом фланге. Немецкий тыл хорошо видно. Ну, расположились, хотели покушать, тогда со мной уже был паренек Ахметов: «Смотри, ползут». Немцы – пять человек. Если бы не он. Ну, мы их забросали гранатами. Ракету пустили, огонь на себя и на запасную позицию. Если бы он не заметил, нам вообще конец был. Он молодец такой был.

Володин был наблюдателем?

- Да. И Ахметов. Это такой парень был – вообще! После войны его сын служил у меня в роте. Сначала я был один, а потом у нас была пара снайперская. Потому что, когда один снайпер, часто его в плен брали. Сначала Володин был наблюдателем, потом Ахметов. Один случай расскажу, может быть, да?

Да, давайте, конечно.

Мы уже были на территории Прибалтики. Наша дивизия попала в окружение, остался проход метров сто. И вот там снайперы не давали нам жить – офицеров били. Собрали наших снайперов и наказали: «Навести порядок». Мы где-то за неделю их всех уничтожили, мы уже опытные были. А один снайпер где-то спрятался. Убил офицера, убил помощника командира полка. Командир дивизии нам: «Не спать, не кушать – уничтожить его!» Вот сидим мы три дня – нигде нет. Он стреляет – мы не видим откуда. Рядом деревенька такая была, там только чуть печные трубы виднелись и гильзы вокруг большие вот такие, знаете? Ага! На третий день мы считаем - двадцать шесть. И там винтовка снайперская. Ну, всё ясно. И он успел, значит, засечь прицел Володина. Я до конца наблюдал – он не появлялся, ушли. На второй день пришли – он уже на левом фланге там. Только он поднялся, я выстрелил сразу. А он успел мне разбить прицел.

Разбил прицел и ранил?

Ну, да, осколками задело. Пошли в роту доложили об этом. А ночью разведчики пошли за языком в ту сторону. Командир говорит: «Если можно, зайдите, заберите винтовку и документы снайпера этого». Вот он меня потом будит: «Давай знакомиться. Отто Бауэр – обер-лейтенант из Берлина». И листовка - «Солдат Германии! Ты должен убить сто русских. Это справедливо: один немец – сто русских». Командир говорит: «Ну, вот видишь, какого ты аса убил». Отдали мне его винтовку, я с нее стрелял неделю целую. Она хорошо стреляет, но она не удобна. Мы привыкли, раз и выстрел! А у них там – туда, сюда. Хотя стреляет отлично. За это время я человек 10 убил фашистов. Продолжил я счет этой винтовки, только уже немцев считал…

А вот как располагалась обычно снайперская пара – вы рядом или? …

В одном окопе располагались. Он справа, я слева. Винтовку мы выставляли только тогда, когда целимся. Потому что знаете, ошибка в чем была наших да немцев? Винтовку выставляют, а тебя уже заметили. Вот первые снайперы наши так и погибали. Мы смотрели просто в бинокль– винтовка была пристрелена отлично. Раз, и снимаешь винтовку. Это спасало. А многие… я помню, у нас же была даже рота девушек снайперов – Лобковская…

Лобковская у вас была? Нина.

Нина Алексеевна Лобковская, да. Мы их учили. Еще была Маша Аксенова. Вот это она у меня на карточке, а это в письме писала стихи.

Значит, закрепили их по два человека. Они жили в штабе полка. Мы провожали их вечером туда, а утром оттуда другие провожали. Они стреляли очень хорошо. Безукоризненно. Их за это хотели снайперы убить. Одна ленинградка. Первой у нас убили именно девушку. Это страшно, знаете, когда своего убили. Не знаешь, что делать. Потом запретили им ходить на передовую в одиночку, только с опытным снайпером вместе. Вот месяца 3-4 мы были вместе.

То есть у них фронтовая стажировка была?

Да. Как-то в один полк они пошли, а потом обратно вернулись, самовольно приехали: «Там не хотим мы». Так они у нас и воевали. Они обе дошли до Берлина. Очень добросовестные, порядочные. Никто не пошел из них ординарцами: «Любовь – после войны». Это редко бывают такие. Там же, знаете, и ординарцами, и поварами, и прочее. Никто их не трогал. Помню, мы девушек провожаем – капитан идет: «Можно познакомиться?» «Познакомься!» - говорю, - «Только держи винтовку, она тебя за сто метров снимет, снайпер» (смеются). После войны мы часто встречались. Они нам как свои.

А как велся учет попаданий?

Учет – это самый острый был вопрос. Сейчас покажу. Это у меня все записано, огромный список. Значит, сначала не было ничего. Уходили, сколько убили – докладывали. Книжки не было, на словах учет был. А потом – вот книжка, посмотрите. Подразделение, число, сколько убил, наблюдать, командир роты. На каждого.

Значит, приходим мы с задания к командиру роты, докладываем, я, наблюдатель. Командир роты записывает, снайпер расписывается и все. Вот так было. Это одна из таких книжечек.

Это одна из?…

Их штук 10 или 15 было.

За счет не давали награды?

Нет, не давали. Счет не играл никакого значения. Допустим, убил кого-то важного, тогда дали. А так - книжка кончилась, забрал ее командир, новую выписал мне. Откуда я знаю сколько всего.

Никаких зарубок, ничего такого не делали?

Никаких зарубок не было у нас. Может быть, первые делали, в 41-ом. А потом у нас командир был строгий такой: «Иван Терентьевич, что вы будете портить оружие?» Потом винтовка вторая, третья, почитай. Была цель, мы били. Били в основном офицеров, снайперов и наводчиков.

Вы лично подчинялись кому? Командиру роты или…

Нет, командиру роты – это понятно. А вообще командиру дивизии. Он направлял роту, и командир роты отвечал уже за нас. Он провожал, значит, встречал нас и все спрашивал. Он же и писал. Потому что без него вот это все чепуха. Мы числились в штабе, при роте разведки.

А сколько было таких снайперских пар в дивизии?

Снайперских пар сначала было, по-моему, шесть. А потом уже где-то 19 пар стало. Михаил Иванович Буденков у нас был. Петренко Степан Васильевич, Герой Советского союза, Борисенко Прохор Иванович. Это настоящие асы были.

А у них какие счета были?

Ну, у Буденкова к концу войны было 473. Героя Советского Союза ему дали. Они немного раньше нас начали, а мы сначала то здесь, то там, потом уже снайперами стали.

В 1943-ем я был ранен при обстреле, меня засыпало. Практически без сознания вынесли оттуда. Я три месяца пролежал в госпитале. А после госпиталя получил письмо командира полка. Меня направили, значит, в роту запасную, в это время дивизия наша ушла на другой фронт. И все. Как попасть? Он мне говорит: «Слушай, будешь моим старшиной. Ты ж навоевался». Я отказался. Потом приехал командир противотанкового полка, забрал меня.

То есть вы еще были наводчиком и потом командиром противотанкового орудия?

Да. Орудие было хорошее – как нажмешь, так и будет.

А какое орудие?

ЗИС-3.

А это какая была часть?

10-й гвардейский отдельный артиллерийский дивизион. 758-ой истребительно-противотанковый полк.

Возвращаясь к началу войны и вашей снайперской работе. Ночью не приходилось стрелять?

Приходилось.

Как стреляли?

Значит, так. Пулеметы и прочие орудия даже ночью работали. Начинают стрелять – там видно все. А у нас так цель не убьешь, выстрелил снайпер – не видно откуда. Потом ночь не видим его форму, а только огонь от пулемета.

Что касается поддержки атаки. Снайпер в цепи идет или чуть сзади? Как это было?

Значит, в атаке мы действовали рядом с командиром роты. Он давал цели.

Он моделировал траекторию, пулемет работает, и мы работаем.

В атаке засчитывали немцев?

Нет. В атаке никто не считал. Невозможно было сосчитать. Один раз помню, когда убил четырех что ли, командир роты мне: «Надо записать». Комдив говорит: «Пиши». Я говорю: «А как же? А кто наблюдатель?» - «Ну, ладно, потом запишем». Так и не записали. Считали только тех, кого лично убил, а сколько в атаках – не известно.

То есть, эти 169 убитых немцев – это, так сказать…

Да. Только лично, когда подтверждено.

Понятно.

Однажды… расскажу такой случай. Вышли, значит, на охоту. Смотрю – снайпер. Девушка. Немка. Я говорю наблюдателю: «Посмотри, какая красивая девушка». Он «Стреляй!» - «Да ты что». Она в бинокль смотрит… и я в бинокль смотрю. Опять «Стреляй!» Я говорю: «Ты что, не видишь, какая она красивая?» Потом она к винтовке своей потянулась – я выстрелил. Смотрю, ранил ее в руку. И больше она не появилась. В часть вернулись, говорю, никого не убил. А где-то через месяц приносят немецкую газету, там девушка и рассказ, как русский снайпер в нее влюбился. Она пишет: «Снайпер видел меня, но не стрелял. Я считаю, что он влюбился. Он ранил меня в правую руку – теперь я не могу быть снайпером, буду в тылу служить» (смеются). Вот такой случай был. Потом все смеялись: «Ну, когда к своей немке поедешь?»

Еще случай хочу рассказать.

С удовольствием!

Мы с Володиным были на позиции. А позиция – с левого фланга. Видно было хорошо немецкие землянки, недалеко все. Смотрим, у них там умывальник, чин по чину. Сначала вышли солдаты. Володин говорит: «Обожди, офицеры выйдут». Точно, вышли. Мы стреляем – два падают. Выскакивают еще двое. Мы и этих двух убили. Потом еще. И тишина. Значит, убили этих двух офицеров и 4 солдата. Ну, мы там спрятались, а уже к вечеру солдат идет – высокий, хороший такой, глаз завязан, какой-то ящик несет. Поравнялся с этим местом, где офицеры лежат, я его с ног сбил. Я снова прицелился, а он плачет сидит. Говорю: «Ладно, давай не будем». Мы не стали говорить об этом ничего, а кто-то рассказал. Как на меня набросились: «Сегодня нашего убили там, пулеметчика!» - «Я не убил, потому что боялся, что нас убьют, а не потому, что пожалел его». Значит, на этом закончилось все.

Спустя много лет уже учился я в Академии в Москве. И была какая-то немецкая выставка в парке Горького. Мы с товарищем пошли туда. Человек идет, я смотрю: «Господи, что-то похож. Шрам, повязка на глазах». Мы подошли к нему. «Да, – говорит, – я там был, нес ящик с патронами». А глаз ему ранее выбил офицер. «Я ничего не понял, меня сбили с ног, убит был офицер, а в меня больше никто не стрелял, и через день уволили меня по болезни». Вот такой случай. Надавали мы ему сувениров, он оставил свой адрес - и расстались на этом. Через несколько месяцев вызывает меня политотдел: «У вас что в Германии знакомые есть?» Я говорю: «Нет». «А чего вы переписываетесь?» - «Я не переписываюсь» - «Как не переписываетесь?» Показывают письмо и фотографию – он, жена и три девочки маленькие, на него похожи. Там было написано: «Здорово, друг, это тебе фотография. Этих милых крошек могло не быть, если бы ты не пожалел моего мужа. Приезжайте в гости». Я рассказал, как дело было. «А почему его не убили?» - «Ну, не убил, потому что не убил. Потому что, – говорю, – у меня цель написана – только офицеров». «Где написано?» - Я книжку показал. Ну, в общем, на меня там шум такой был, но прошло, ничего страшного. Вот такой случай был.

- А вообще дистанция стрельбы какая была обычно?

Ну где-то 600-700 метров. До километра можно бить из нашей винтовки. Мы как-то стояли в обороне. Озеро было в пяти километрах. Там – немцы. И вот немец выходит и купается. А наши в него не попадают. Говорят мне: «Слушай, ну-ка дай ему прикурить». Я беру винтовку… да неправильно, у меня правый глаз тогда заболел, чирь какой-то вышел. Я с левого глаза. Винтовку ставлю – нет, я еще – мимо. И он ушел. Оказывается, нельзя левым глазом стрелять.

А когда, значит, закончилась болезнь, я выхожу – и он выходит. Помахал мне – я раз – и все! Точку-то пристрелял.

То есть на километр могли стрелять?

До километра – это без разговоров. Мы же и тренировались на такое расстояние. И больше можно попасть, наверное, но мне не приходилось так.

А пара, значит, у вас была вот этот Николай Володин?

Да, да.

Он жив остался?

Нет, погиб. Вот, когда меня ранили, он погиб тогда.

А, то есть вас, видимо, засекли и…

…обстрел, да. У него уже было ранение, и начали атаковать, обстрел пошел. Тогда многих убили. Меня засыпало, а его убили. Я где-то почти месяц ничего не видел глазами вообще. Ничего. Приехал врач, говорит: «Ущемление нерва, не бойтесь, будете смотреть». И через какое-то время я стал смотреть. Но у меня зрение было единица оба глаза.

- Какие качества нужны, чтобы быть хорошим снайпером? Помимо стрельбы точной.

- Метко стрелять – это главное. Если ты попал не в глаз, а в ухо – это не снайпер, тебя убьют. Второе – это выдержка. Нужно маскироваться уметь. Знать местность – до деталей. Вот. И – конечно, терпение.

- Бинокль был какой у Вас? Восьмикратный?

Да, такой бинокль, обычный.

А фон подбирали? Ну, голову надо высунуть как-то?

Нет. Как ты его подберешь? Там не подберешь просто ничего.

А где-то рыли окопы, допустим, себе?

Нет, не рыли. Мы искали те, которые там были. Потому что если окопы свежие, то там тебя заметят. Эта ведь Рама летает все время, остается только словить цель. Поэтому мы использовали местность. Там окопов много было, мы же наступали там, где отступали раньше. Хорошие иногда были окопы – такие, с перекрытием. Выбирали, где безопасней – справа или слева. Как только убил, значит, уходи оттуда. Любой выстрел – снайпер засекается. Я не знаю, как они нас засекали, но бить в ответ начинали сразу.

То есть они сразу били минометами?

Моментально. Как они засекали – я не знаю…

То есть с одной позиции обычно делали один выстрел?

Да. Если убили – мы уходим немедленно. А если нет – сидим до вечера.

Приходили когда-нибудь на позицию затемно?

Да, рано утром, когда еще темно.

На деревьях устраивали позиции?

Нет. Никогда. Да ты сразу «цель номер один» (смеются). Некоторые говорят, «на кочку» ложиться. Какой там «кочку»? А потом что ты будешь делать? Как ты поднимешься с этой кочки? Ну, хорошо, полежал ты. А зимой? Что ты будешь делать? Поднялся – тебя убили. Только хороший окоп, убежище надо искать. А кочка и деревья – это были в Финляндии у снайперов или я не знаю где. Вот финны – они мастера маскировки были, маскировались на деревьях. Подпускали к себе ближе и стреляли. Мы такое никогда не использовали. Даже если бугорок, подрывали сначала, чтобы ров был, там маскировались. Чтобы если не стоять, то хотя бы на колени можно было опереться. Потому что не выдержать все время лежа.

То есть хотя бы какое-то углубление должно быть.

Да, потому что устаешь. Ну, соседи там у нас были, они выбирали позицию в тылу, где повыше, там, конечно, безопасней. Но там и немцы лучше видят. Поэтому они все время погибали.

Самое безопасное – впереди.

Конечно, могли взять в плен и прочее. Ну так ты смотри в оба! Мы были хорошо вооружены. У напарника автомат, гранаты. У меня – пистолет, гранаты. Обвешаны были кругом. Уж если воевать, то…

… уже до конца.

До конца.

Гранаты какие брали?

РГД, лимонки брали и противотанковую одну.

А брали с собой перекусить?

Да, брали, конечно. Но у нас был паек. Хорошо кормили нас. Нам даже давали водку. Мы почти каждый день в бою. Но я водку не пил. Я отдавал старшине. Он мне в ответ шоколад и прочее.

А вот курить – курили?

Я не курил. Это Ахметов курил, но он терпел. Нам давали папиросы. Я их тоже отдавал старшине.

Ахметов терпел?

Здесь иначе никаких. Когда приходим или уходим, там он курит-курит-курит. Потому что может быть так – один дымок и точка. Что там говорить. Здесь надо соблюдать все меры предосторожности, потому что иначе – все, мы это понимали.

Камуфляж зимой обычный, белый?

Да, белый.

А летом вот этот, пятнистый?

Как обычно. У нас какие-то американские сохранились… Были и пятнистые такие.

С лохмотьями?

Разные были. И наши носили иногда. В общем, какие были. Потому что линяют и все, мы потом меняем.

Лицо не красили?

Нет. Если бы мы лицо красили, то тогда кто мы… нет, не красили никогда (смеется).

Патроны трассирующие использовали или обычные?

Мы стреляли обычными, но были и трассирующие.

Не использовали?

Использовали иногда.

А для чего?

Для того, чтобы указать цель. Допустим, мы не можем дотянуться, а пулемет может. Вот стреляем туда, а там уже пулеметчик работает. Для них использовали. Ахметова отправляли, он отходил, указывал.

А, то есть с вашей позиции не стреляли?

Именно. Где-нибудь вправо-влево подальше тихонько отойдет, потом оттуда стреляли.

Не использовали так называемые пристрелочные патроны, которые взрываются, ударяясь о землю?

Нет.

А вообще пристреливали какие-то направления, ориентиры?

Нет, мы не пристреливали. Мы знали точно – цель выявляешь и ставишь прицел. И все.

А карточку стрельбы делали?

Нет.

Никогда не делали карточку стрельбы?

Нет. Мы знали расстояние до сантиметра. Поэтому винтовку только наводишь и все. Если бы мы не знали, так там вообще бы погибли сразу. Глазомер – это точно. Обычно, на палец поставишь – и разница всего настолько может быть. Настолько точно определял. Нас так учили.

То есть главное в обучении – это распределение…

Конечно, иначе мы не попадем туда. Главное, когда человек через озеро стреляет, там надо поправку вводить на воду, на притяжение. А мы не знали этого. Но все пришлось узнать.

А приходилось отражать немецкие атаки снайперским огнем?

Нам лично не приходилось. Когда рота в атаку идет, там командир роты, офицеры, солдаты там, сами мы не отражали, потому что мы не сумеем отразить. Нас заметят, нас уничтожат все равно. Поэтому, мы здесь сидим тихо.

А если, допустим, несколько пар снайперов смогут сдержать атаку, если она будет?

Ну, если снайперы, да еще кто там, пулеметов будет побольше, так можно.

Если боковой ветер. Насколько это тяжело?

Для этого и ввели поправку на ветер. Чувствуешь – ветер, ну, значит, небольшая поправка есть. Но для того чтобы проверить, если сомневаешься, где-то в сторону выстрелишь хоть раз, трассирующей, чтобы посмотреть.

А, все-таки трассирующие использовались и для этого…

- Да. Только потом туда стреляли, где мы были. Мы дальше уходили. Ахметов пристреливался. Он хорошо стрелял их.

Тоже хорошо стрелял?

Хорошо. Он говорил: «Дай мне посмотреть винтовку», я ему - «Давай будешь стрелять» - «Не надо, бинокль несите». Хорошо стрелял. Молодец он.

Но он был именно наблюдатель.

Однажды, когда Володина в руку ранило, так он стрелял.

Есть такой снайпер Иосиф Иосифович Пилюшин, на Ленинградском фронте был, его ранило в правый глаз, и он переучился на левый. Как вы считаете?

Ну, это, видимо, надо поправку эту брать, что другого выхода не было. Вот, сами возьмите попробуйте. Вот – палец…

Ну, да…

На правой, на левой.

…он будет разный совсем.

Это, значит, ему уже надо было научиться поправки эти брать. Левша стреляет хорошо. У него левый глаз. Ему только правым нельзя стрелять. У нас левша был – он бил точно.

А вот СВТ?

Были у нас снайперские. Нам давали, мы их попробовали и отказались.

Почему?

Ну, потому что, во-первых, заедает вся эта мура, и плюс неточность. Нет такой точности, как у мосинской.

А там автоматика делает, да.

Возьмешь раз – раз, а когда механическая, она сбивает с толку. Некоторые пользовались, конечно. Но это надо приучиться к ней.

Удобно же, что у нее автоматическая подача, а здесь нужно передернуть затвор, так сказать.

Да дело в том, что снайперу не надо это. Ты же не пулеметчик. Наоборот, в этом она хорошая. Выстрелил – смотришь: «Не попал». Значит, убирай винтовку и уходи, а не жди, тебя же убьют. Нет, это разговор теоретический.

Конечно, теоретический.

Винтовку нам выдали, мы посмотрели, поставили на стенды и отказались. Винтовки у нас были хромированные. Англичане делали специально «русские винтовки». Хромированный ствол, отлично били они.

А патроны – наши?

Ну, все одинаковое. Наши, конечно, патроны.

Патроны как-то делали сами? Или, так сказать… использовали стандартные патроны?

По большей – да. Обычные. Ну, только трассирующие были вот так. А так – зажигательные тоже у нас были. Бронебойно-зажигательные. Для пулеметов.

То есть для подавления пулеметов, использовали бронебойно-зажигательные?

Да. Они не трассируют. Они летят. Трассируют – их видно, а эти не видно. Могу рассказать случай. Когда я был командиром противотанкового орудия, отбили мы как-то немецкую атаку. Смотрим, бронетранспортеры пошли. Ну, мы подбили один, потом пошли танки - «Тигры». А что с ними делать? Мы стреляем по ним снарядами, но хрен его знает. Потом – бах! – снаряд, – раз! – и нас отбросило в окоп. А командир батареи рядом был, докладывает командиру полка: «Товарищ полковник, первый расчет погиб, орудие разбито». Тот говорит: «Рано хоронить». Он к нам идет, а мы сидим: «Мы подбили сцепление. А потом подожгли его»

Гусеницу?

А там уже выскакивают танкисты. Он опять докладывает: «Первое орудие подбило танк противника» - «Из чего выстрелило?» - «Да не знаю, они из котлована взялись». Потом смеялись над ним.

Еще рассказы шли, что на ПТР оптические прицелы приделывали. Не было у вас такого?

Нет.

А вы вот так одной винтовкой и пользовались? Своей личной?

Только своя винтовка. Нам не меняли винтовок, так что всегда со своей.

В лунную ночь не пробовали стрелять?

Ну, были случаи, когда в лунную ночь приходилось, но очень трудно стрелять. Мы пробовали. Одного убили, а больше мы не могли использовать. Тени искажаются. Голова – не голова… знаете. Один в рост поднялся, ну мы его сразу и убили.

А вот немцы, допустим… как говорят: «Третий не прикуривает», да? То есть немцы курили на позициях?

Да, курили. Снайпера даже курили. Вот я помню одного, значит. Не подходил. Смотрим – в стороне дымок. «Ага, сейчас подойдет». Закончил курить – подходит. И мы его сразу хлопнули.

А что значит «подходит»?

Ну, он курил где-то в сторонке, в окопах, а винтовка на позиции лежала. А дымок подымался там. Ну, я понял сразу, сейчас он будет здесь. Уже ждали его. Ну, он покурил, приходит сюда. И мы его сразу… (смеются)

А вот так ночью, так сказать, на огонек сигареты – не было такого?

Были случаи. Но это трудно, знаете. Обычно, я не пользовался. Володин у нас пользовался. Это бесполезно. Зачем это нужно – себя только демаскировать? Нас же засекают быстрее, чем их, когда мы стреляем. Было там и фонарики появляются. Ну, тоже – фонарик появляется, а его самого не видно. Это только себя демаскировать. Выстрел твою точку сразу показывает, без разговоров.

А вообще к немцам какое у вас было отношение?

Какое? Фашисты! Я не жалел никогда. Во-первых, знаете, я его близко не вижу. Я вижу, как в кино. И у меня он – фашист, значит, фашист. У меня такой случай был. Я был в штабе, а командир комендантской роты меня подвел на площадку, место для расстрела предателя. Говорит мне: «О, снайпер! Иди сюда! Завтра ты будешь расстреливать этого вот!» - «Я не попаду» - «Почему?» - «Потому что я в человека не стрелял никогда» - «Не будешь - прикажу тебя расстрелять» - «Хорошо, мне одинаково». Но хороший старшина оказался, комдива привел. Потом говорит: «Отправить его в роту заместителем». И отправили. Потом опять говорит: «Ты будешь!» - «Интересно, и будете как докладывать: убил немцев и 10 своих – это что за снайпер?» Он: «Я прикажу, тебя расстреляют» - «Ну, стреляйте». Ну, хрен бы он что. Но, говорят, что он одного застрелил.

А это кто приказал вам стрелять?

Командир комендантской роты. Опять мне: «Оставайся здесь, завтра будешь расстреливать предателей». А я снова: «Я стреляю из винтовки, как в кино, и там – фашист. А в своего не попаду».

Было какое-то личное отношение к фашистам – чувство мести или ненависти? Или была просто цель, надо ее уничтожить.

Да. Цель и все. Мы знали, что там фашист – и все, на этом точка. Потому что не убьешь – он тебя убьет.

После войны не снились?

Снились. Я в училище когда был, не мог спать с подушкой. Утром спрашивали: «Где твоя подушка?» Выбрасывал я. И кричал все время: «Николай! Бей!» А потом все прошло. Редко когда. Сейчас – вообще ничего не снится никогда.

А первую награду какую получили?

Медаль «За боевые заслуги». У меня их две.

Это у вас уже какой-то счет был? Или это было за разведку, так сказать. За что дали?

Один раз за разведку, потом вторую медаль за основные заслуги.

Медаль «За отвагу» когда получили?

Ну, представляли к ордену Ленина, а дали «За отвагу» (смеются).

Почему так?

Не знаю. Меня дважды представляли к званию Героя Советского Союза и не дали. Понимаете? А получилось так: мы убили сотого фашиста, и там представили несколько человек к Героям. Им дали, а мне не дали. Никто не знает почему. Мне говорят: «Ты знаешь, что у тебя биография подпорчена, у тебя дома отец и прочие – полицаями служат».

Понятно.

Думаю: «Твою мать! Отец гражданскую войну прошел, член партии. Не может такого быть!» Вот поэтому не дали. Но нельзя же было спросить ничего. А второй раз так. Писарь у нас был. Рядом деревня. Он сказал то же самое им все. И вот, значит, я написал письмо в военкомат. Мне прислали письмо: «Мама вам пишет. Мама дома. Отец и брат на фронте и тому подобное» Я отдал письмо этому писарю, ответ: «Уже награды нет». Ну, такие случаи клеветы встречались.

Понятно. А орден Славы 3-й степени когда получили?

В декабре 1943-го года. Перед самым ранением.

Потом вы попали в противотанковую часть? То есть сначала наводчиком, да?

Да, наводчиком. Надо было научиться немного. Тем более, я снайпер, уже что-то понимал. А потом после первого боя стал командиром орудия. Дело в том, что командир орудия там был 7 классов образования и трое вообще не учились. Они даже не могли сделать подготовку. А я делал подготовку закрытых позиций.

С закрытых позиций приходилось стрелять?

Да. Резекне – такой есть город. Команда была такая – ожидалась свадьба у немцев, венчание. Нам надо было на площадь навести. Я рассчитывал, командир рассчитывал все. И вот первый раз попали прямо по середине площади. Мы потом, после боя уже, оказались там. Уничтожено было все, а церковь не тронута. Все дома разбиты, мы машину снарядов выпустили. А церковь целая.

Если вернуться на Ловать, насколько тяжелые там были бои и вообще, как там происходило?

Там бои были, конечно, тяжелые. Потому что немцы не отходили фактически. Даже немного занимали. Трудно было. Мы же тогда еще не научились воевать. А у них у снайперов уже опыт был. Но мы постепенно научились тоже их вычислять, знали уже места, где они там сидели.

А как немцев снайперов оцените? Какие позиции они выбирали, в основном? Откуда они стреляли?

Они стреляли сначала с боевых порядков. Или чуть дальше, они наперед не выходили. Обычно, значит, у них маскировка везде, кругом. И там где-то он сидит. Был случай даже, телега стоит, лошадь мирно траву жует, а там в телеге немец. Потом уже к вечеру мы его нашли. А так, он стреляет – мы не видим, словно нет его нигде.

А как-то обматывали, допустим, винтовки? Белым материалом, например…

Да. Если зимой, могли обмотать. Летом краска такая была – полоски проведешь и все. Но по сути винтовку и не особо видно, чтобы сильно ее маскировать. Мы же ее, если кладем, то сразу стреляем.

Аа, и убирали сразу…

Да. Чтобы не заметили. Сначала снайпера не убирали винтовку, много погибало. А потом уже инструктаж провели, да мы и сами поняли – винтовку не держать… И девушек тоже отучали. Тем более если винтовка пристрелена – все и так ясно. Смотришь в бинокль – появился – раз! и все, и снимаешь винтовку.

А в касках были или без касок?

Носили каски.

А каску как-то маскировали?...

Маскировали. Каски всегда носили. Без каски трудно было. У меня каска пробита была раза четыре, наверное.

Раза четыре была пробита?

Ну, ничего.

А голова-то как?

Даже ни царапины не было. Командир роты показывает: «Что это? Ничего нет» - «А как это?» - «Не знаю»

Пулями или осколком?

Пулями.

Пулями?

Да. Пуля – раз! – и чуть не пробила второй, прошла чуть выше…

А, там же каска, потом подшлемник.

Немцы обычно выше стреляли. Но каски пробиты были. Я даже одну в Великих Луках оставил в каком-то музее, но сейчас не знаю, где она, раньше там музей был.

Использовали какие-то приманки? Как в кино показывают – шапку, например, поднять...

Нет, потому что это пустое. Потому что они не поведутся на это. Они такие же, как и мы. Это в кино только так. А если поднял каску, начинают минометы бить туда (смеются). Они же понимают. У них тоже никаких приманок, ничего. Мы знали, где они маскируются. Знали тактику их и прочее. Как они сразу не подходят. Значит, винтовка просто лежит, а потом они подходят. Потому что, если вышел сразу вперед, тебя убьют, там всегда второй снайпер есть.

А трубой разведчика пользовались?

Были случаи трубой. Но она нам не нужна была практически.

То есть бинокля было достаточно?

В бинокль можно где угодно наблюдать. Что там? Сиди и смотри. Нам давали эту трубу. Мы использовали. Она чем-то хороша, но таскать ее не хотелось. И потом, когда установишь – замечают их быстро. Не успел установить – уже стреляют по ней. Вот и все. Они же тоже понимают.

Вши были у вас?

Не было. Нам давали где-то раз в месяц выходной – в медсанбат шли. Там и стригли нас, и мылись, вшей никогда не было. День или два давали.

А выходили на охоту каждый день или все-таки с перерывами?

Нет, перерыв делали. А потом еще от погоды много зависело. Если, например, метель. Как тут начнешь ходить… Или в дождь тоже не ходили мы.

- То есть нужно, чтоб нормальная была погода.

…нормальная погода. Потому что и они не стреляют тогда. Мы выходили несколько раз, там никого нет.

А оптику иногда маскировали? Потому что она бликует, так сказать, или еще что.

Ну, обычно у нас такая трубочка была – ее надевали.

Трубочку одевали?

Да, она такая, по-моему, целлулоидная что ли. Давали нам. Но, дело в том, что она не везде есть. А так – выставляешь и убираешь винтовку. Это самый верный способ. Еще знаешь, что интересно – вот некоторые смотрят в прицел. А я – раз! – и все. Поэтому, если у меня разбили прицел, со мной ничего.

Разбивали прицел?

10 раз разбивали прицел.

10 раз?!

Да, 10 раз. А у меня кроме следа, царапины – ничего. Ну, вот сюда еще какое-то попало. Вот видите?

В большой палец?

Осколок или что, не знаю. И в палец ударил, винтовкой загнул сюда. Но потом вправил и ничего, не болит ничего уже.

То есть вас, скажем так, тоже засекали и много раз.

Да, конечно. И вот сюда было прилетало. Думал, все. Ничего, поставили.

То есть, вышибло палец винтовкой…

Да, потому что удар был сильный.

Но это именно снайпера?

Да.

На вашем счету 169 убитых немцев, это за какой период?

Я фактически начал с 42-го года. И до конца 43-го, то есть за год. А потом своя винтовка была, но там уже не учитывали. Поскольку меня хотели забрать обратно, мне сказали: «Винтовку бери и стреляй, когда ты хочешь».

Это где?

Ну, когда я командиром орудия был, хотели обратно возвратить в снайперы. А мой командир батареи говорит: «Он здесь и снайпер тоже». Приезжает начальник штаба, говорит: «Ну, как?» Я говорю: «Винтовка есть». Я уже привык, что я буду туда-сюда. «Винтовка есть, – говорю, – так что, ничего».

Ага, понятно. А бои с танками? На счету вашего орудия сколько подбитых?

Значит, подбитых – 8 самоходок и прочих машин. И один «Тигр». Ну, пулемет там один. Больше ничего. Но один танк подбили, он развернулся и ушел (смеются).

Как получилось?

Ну, получилось так, что он закрутился и ушел сразу в овраг. Не знаю, как он там. Поэтому говорят: «Считать?» Я говорю: «Как считать, когда он ушел» (смеются). «Тигр» – один вот это был, больше «Тигры» редко бывали. В основном самоходки, бронетранспортеры. А с этим мы уже легко, потому что там пробивает броню.

Ага. Ров копали? В смысле, как оборудовали позицию?

Да. Копали ров специальный для орудия, и у нас было все замаскировано.

Во время боя у орудия сколько было человек?

Здесь, значит, так. Я, наводчик, подносчик снарядов, заряжающий и еще один. Пять человек нас было.

Но это расчет.

Расчет.

А у орудия они все время находились?

Нет. У орудия только наводчик и командир орудия.

А остальные во рвах?

Остальные во рвах. Что им делать там. Он там зарядил и пошел туда.

А сколько орудий потеряли?

Ну, наше орудие если подбивали, то потом его ремонтировали. Потому фактически прямого попадания не было. Вот так чтоб – бах! – и перевернуло все. Если перевернуло все, то, конечно, разговора никакого. Щит был, но он не выдерживал ничего. Это так, маскировка. Для себя.

За подбитые деньги платили?

Нет. Ничего не платили. Должны были награждать, конечно. Подавали рапорт - и все равно ничего. Это только разговоры. За танк давали орден Отечественной войны. Но фактически не давали, а должны были давать.

Да, должны были давать.

Когда мы подбили танк – никаких разговоров даже не было. Нам, значит, - «молодцы», и все (смеется). Так что… кому там докладывать? Сказали командиру, а там уже дальше пошло, опять начали наступать, кто там за этим смотрел.

А наступали когда – куда шли? Какое направление было у 10-ой гвардейской?

Она в Прибалтику двигалась. Пошли в Прибалтику, дошли до Кенигсберга, участвовали в штурме города, потом нас повернули, и мы добивали немцев в этой… В Курляндии! Уже люди празднуют победу, а мы еще воевали (смеется).

Как вообще проходил штурм Кенигсберга? Насколько, так сказать, сложный был и как использовали вас?

Наша задача была в правый фланг бить, вот мы и били туда. Там все тогда горело. Когда бои там прекратились, нас сразу забрали туда, моментально. Там было много артиллерии. На правом фланге там были здания какие-то, мы их разрушили все.

На территории Германии отношение с местным населением как складывалось?

Ну, как… как война была – так все прятались. Ничего там особо не видели. Выбежит иногда мальчишка какой-нибудь. Ему что-нибудь дашь, он дальше побежит. Мы их не видели. Потому что это же гарь еще такая, все вокруг разрушено. А потом, когда уже дело к концу пошло, мы сразу же ушли.

Какие-то трофеи брали?

Нет, я скажу, нет. Ничего фактически такого – нет. Когда, допустим, склады продовольственные были, вот там консервы брали, или кто что. Пока часового не поставили (смеются).

Еще хотел спросить. Когда выходили на задание как снайпер, документы с собой брали?

Нет. Не брали.

Со СМЕРШевцами встречаться не приходилось?

Нет, нет, нет.

Как вообще к ним относились?

Ну, как? Обычно, не обращали внимание. Оно вроде как так и надо.

Как Вы считаете, женщины должны были быть снайперами или это все-таки не женское дело?

Я думаю, что нет, не женское. Это уже выдумка наших. Представь, что такое потерять девчонку? Это вообще… мы же все это видели… Там вообще паника была.

У девочек, да?

Да. Они же добровольцы все. Шли и все. Когда нас забирали, она говорит: «Ты же воюешь. А я почему нет?» и все. Они, конечно, хорошо обучены были, отлично стреляли, без всякого. Но опыта у них большого все-таки не было. И первое время погибло несколько девочек. А потом уже научились они, опыта набрались. Когда первый раз встретились после войны, под Москвой где-то, она рассказывает: «Лучше всех было, когда ваша дивизия была. Относились к нам. А там – неизвестно что». Ну, на войне почти каждый приставал к девушкам, знаете. А у нас их охраняли и прочее. Был приказ командующего оберегать их.

То есть в вашей дивизии их охраняли?

Да, им нравилось. А потом они повыходили замуж – два командира батальона наших женились, начальник штаба. Это уже после войны женились, конечно. Мы встречались после войны почти каждый год. Очень довольные всегда встречались. Вспоминали всегда. С мужьями они приезжали.

В минуты отдыха что на фронте делали?

Ничего. Рассказывали анекдоты, а так ничего не делали. Кушали, когда давали доппаек.

А доппаек давали, да?

Давали. Сначала - нет, а потом давали. И масло давали, и колбасу давали. Все давали, как положено.

Вы говорите, было 18-19 снайперских пар. Вы как-то вместе держались? Опытом обменивались? Или что?

Конечно. Где-то, допустим, раз в месяц нам давали выходной, и мы в медсанбате все встречались. Там мыли нас и прочее. Фотокорреспонденты, все ехали туда. Ну в первый день был уговор нас не трогать. Второй день – уже, значит, общались.

Потери большие были у снайперов?

Ну, сказать, что большие – нет. Но были. Шкраблюк погиб у нас. Еще несколько человек погибло таких вот. Шкраблюк Василий Тихонович – был такой снайпер. В плен попал. Немцы тогда были обозленные, буянили. Когда мы освободили деревню, он был повешен – без головы, без ног. И написано на табличке: «снайпер». Вот они все, снайпера, подходили и смотрели. «Не смотрите, - говорю, - товарищ командир, мы не сдадимся».

А вот на этот случай… Я с женщинами разговаривал, у них были гранаты, как говорится, «на последний случай». Было такое?

Это у кого так?

У женщин.

И у нас были. Гранаты были. Ну, все, как и положено.

Вы были готовы к тому, что когда-то придется выдернуть чеку, но в плен не сдаться?

Да, конечно. И бывало, что вынимали чеку. Потому что идти туда, чтобы мучали – кому это надо? Все знали, что будут мучать.

Какие-то суеверия, приметы были?

Нет, ничего такого не было. Ну, у нас никто и не говорил об этом. Тогда, наверное, никто еще и не знал об этом. А если там кто-то скажет: «Это такое нельзя делать» - «Это где нельзя? У вас?» - «Да» - «А у нас можно» (смеются).

А вот религия, я так понимаю, тоже не приветствовалась? Так сказать, не верили в Бога, да?

Я вообще-то верующий сам. И в войну крестик носил.

Крестик носили в войну?!

Да. А у меня дедушка был священник.

Понятно.

Вот они иконы. Видите? Старинные иконы. Поэтому я верующий был все время. В церковь я, конечно, не ходил, как все. Но когда разрешили членам партии зайти в церковь, я первый зашел в форме в церковь. Там расступились все прямо, ясное дело (смеются). А потом я уже без формы ходил.

Ну а молились на войне?

Да, молились. Я вот что скажу. Когда артиллеристом стал, перед атакой молились почти все. Один говорит: «Надо молиться, надо молиться». А другой: «Вы что молитесь на эту рожу?!!» Молились. Многие молились. Не все, конечно, но многие. И крестики многие носили. Старшина у нас вообще религиозный был. А помкомзвод – тот не веровал ни во что. Не знаю. Но перед атакой, мне кажется, неверующих не было. Знали, что сейчас будут убивать.

Понятно. А какую молитву читали?

«Господи, спаси нас». Ну а что будешь читать? То, что знали все: «Господи, спаси и помилуй!»

А возраст снайперов какой в основном был?

Разный. В основном лет в 20 лет начали. А были и 35-ти лет.

А, то есть, были и старшего возраста?

Да. Ну, они снайпера очень хорошие были, поэтому они сначала были. Мы появились позже.

Какие-то были тренировки в тылу?

Да, тренировались. Раз в месяц были сборы снайперов. Сначала теорию рассказал, все показал, потом зачеты сдавать надо. Все цели поражать надо было. «Надо выбить 100», – говорит снайперу. И, значит, когда закончили, оказалось, я 100 и девушка Лера была, тоже 100 показала. Остальные – 97, 98. Командир забрал нас: «Ну, хорошо. Вот вам путевки, отпускной билет на 10 дней». Там еще какой-то подарок нам дал. А мне некуда ехать было, родные на оккупированной территории были. Поэтому я не поехал никуда. А Лера поехала в город и не вернулась. Ехала обратно – попала бомба.

Кто эта Лера?

Снайпер. Ничего больше про нее не знаю. Она так довольна была, что 100 выбила. И не приехала обратно.

Самый страшный эпизод с чем связан у вас?

Расскажу… Значит, как-то вечером приходит командир соседней дивизии, не помню уже его имени. А у них получилось так – снайперы тренировались, и их всех накрыла мина. И все, нет снайперов. Все молодые. Пришел за помощью к нам. Он не знал, согласимся мы помогать или нет. Пришел к командиру, командир нас вызывает: «Вы что, согласились?» Мы молчим. «Вам что – жить надоело? Ну, хорошо. Сегодня ты забираешь их, послезавтра вы здесь. И никуда. Только траншеей». Поехали. Пришли к ним в расположение. «100 грамм?» - «Я не пью» - «Ну, что, отдыхать?» - «Посмотрим с разведчиками – откуда стреляет?» А там стреляют, но не видно, кусты такие густые. И вот я к вечеру заметил, какая сторона шевелится. И, действительно, там винтовка. Как в кино. Понимаете? И сразу убил. А второй сидит, пули летели с кустов. Нам говорят: «Мы ходили в разведку, там проход есть, траншея старая, вот они ее занимают. И либо с той траншеи, либо с той стреляют. Все. Если туда подняться, то хорошо видно будет». Он, значит, нас провел туда, показал. А там дорога шла - и мины, и растяжки.

Растяжки?

Да, их хорошо видно. Подошли мы к траншее и видим, снайпер идет. И вдруг мне удар по голове - «власовцы», нас связали и взяли в плен. Повели куда-то, идем, и вдруг взрыв, власовец падает.

Убило его?

Мы думали, да, но он нарочно упал.

Власовцы задели растяжку?

- Ну да, последняя была. Мы знали, где они стоят. Еще и водка помогла, если бы они не пили, не получилось бы ничего. Мы немного прессанули их, они и попали. После этого вернулись мы к себе. Привели нас к командиру дивизии: «Куда вы шли? Вас ведь могли и повесить». Особист начал нас расспрашивать, сколько были по времени в плену. Ну, я написал справку ему, что недолго, 30 минут в плену побыл. Когда поступил в Академию после войны, сдал все нормально. Не повлияло. Дослужился до полковника юстиции.

- Иван Терентьевич, как победу встретили, помните?

- Ну как, война еще шла, командир взвода налил нам водку и все на этом, так и отметили. На боевом посту. А потом учиться поехал в военное училище. Война всю мою жизнь и судьбу определила.

- Спасибо большое за интересное интервью.