Танкисты

Мое родное село было освобождено в конце марта 44-го, и мы ещё на Украине стояли, но командир полка разрешил мне съездить домой: «Даю тебе три дня!» Там больше ста километров, но он мне выделил один Т-34, даже какие-то продукты приказал выдать, чтобы я хоть с какими-то гостинцами домой к матери заехал. И когда я приехал в село, то наш сосед Гречанюк, участник Гражданской войны, всем односельчанам говорил: «Я же говорил вам, что Алексей будет командиром!»

Получилось так, что реку Прут решили форсировать ниже большой плотины,  которая находилась где-то далеко, как нам казалось. Танки начали  переходить вброд, только дошло до середины, как немец взорвал эту  плотину, и вода мощнейшим потоком хлынула в реку. Миллионы кубов  налетели на Т-34. Экипажи оказались замурованы под водой. Пехота,  переправлявшаяся на плотах, кое-как выбралась, а танкисты погибли. Меня  спасла счастливая случайность: наш экипаж перед переправой назначили в  качестве танка командира бригады.

Переформирование нашей бригады происходило в Тамбовской области,  недалеко от Мичуринска, станция Хоботово. Формировались до июня, после  чего нас направили на Западный фронт. Западный фронт перешел в  наступление, с задачей выйти к Днепру, но у нас ничего не получилось и в  сентябре нас опять отправили на переформирование, на этот раз в  Московскую область, в район Нарофоминска. Штаб корпуса был в  Нарофоминске, а мы между Кубинкой и Нарофинском. Там такое шоссе, идет с  севера на юг, Кубинка – на севере, Нарофоминск – на юге, а западнее  этой дороги были леса, в которых мы до декабря и находились. А в декабре  мы вошли в состав 6-й танковой армии и с ней мы попали в самое пекло –  Корсунь-Шевченковская операция. В результате этой операции, в которой  участвовали два фронта, 2-й Украинский, которым командовал Конев и 1-й  Украинский, которым командовал Ватутин, была окружена большая группа  немцев, которую пытались деблокировать. Ночью небольшая часть окруженных  сумела вырваться, но в основном они были уничтожены, а мы продолжили  наступление.

Был еще один бой, пехотный. Я тогда еще поразился, как была обучена  пехота: тому, чему нас, танкистов, не учили. Дивизия ударила по немцам,  они вроде как отошли, а, на самом деле, обошли дивизию, да еще сзади  десант выбросили, перекрыли дорогу на Остров. Дивизия хотела вернуться  на свои зимние квартиры, но ничего не вышло. Так вот я удивился  пехотинцам – они плюх и отползают, поднимаются уже в другом месте, а мы  плюх, и с этого же места поднимаемся, а немцы по этому месту лупят. Я  тогда так и не понял, почему нам не давали такую общую подготовку? Она  нужна всем, как воевать по-пехотному.

В пылу боя попадания по своему танку не всегда даже замечаешь. Разве что разорвется мощная мина рядом с танком, а болванка только свистнет по броне. Большую опасность для экипажа представляли осколки брони. Причем сама броня довольно вязкая, надежная, но грубо сваренные стыки броневых листов, окалина на внутренней отделке от попадания снаряда давали много мелких осколков, часто губительных для экипажа. Но, скажу прямо, танк Т-34 был сделан на совесть, с душой. Экипаж чувствовал себя защищенным. Другое дело, что артиллерия постоянно совершенствовалась, и неуязвимых танков не существовало.

Тогда начались тяжелые бои, немцы всегда шли в атаку при поддержке танков, бронетранспортеров, у них была высокая механизация. Вот танки представляли для нас самую большую опасность, потому что единственным средством борьбы с ними у курсантов имелись только бутылки с горючей смесью. Но в итоге мы научились пользоваться ими - надо было просто пропустить танки через окопы, а когда они уже уходили, то по корме бросить бутылку, и такая тактика принесла нам пользу, немцы вскоре почувствовали, что постоянно в атаках теряют танки.

Он пропустил колонну танков противника на расстояние, сколько занимал его взвод и начал бить их по борту и в корму. В итоге 16 или 18 танков за несколько минут загорелись. Это только его экипаж, а взвод тоже не сидел. Шолохов начал бить по танкам, сначала с первой, а его экипажи взвода где-то с середины. А авиация противника беспрерывно вела бомбежку, и когда стали гореть немецкие танки, то обволокло всю реку и лес дымом, гарью. Авиации противника стало трудно различить, где наша военная техника, а где немецкая.

Первый бой, мы только первую бомбежку услышали, кругом дым, рвется, когда люк передний закроешь, через оптический прицел только и видишь "земля-небо, земля-небо". Вот и все, командир только указание даст, так ориентир и уловишь. Перед нашей атакой была артподготовка, потом за валом огня мы пошли, на первые немецкие траншеи наехали, я через триплекс увидел, да и почувствовал, что на траншеи наехали. Увидел уже наши первые горящие машины. В первом бою мы много на пулеметы наезжали, командир из пушки и спаренного пулемета лупил. А стрелок-радист, ему тоже через небольшую дырочку многого не видно, ты уже сам что-то через триплекс видишь, в бок его пихаешь, он только поворачивает, диск поставит, и на гашетку нажимает.

Немцы напугали: "Русские придут, перережут вас к чёртовой матери". Сперва они не знали, потом разнюхали, солдат есть солдат. По косяку, за защёлку нитка просунута, шнурок, и в косяки-то спущены, их не видно. Стучишь. Закрыто. Ломать не будешь ведь, правильно? А потом раз, открываешь, слышишь: "Кто там"? "Ой-ой-ой! Романешты! Что ж ты русешты"! "Не бойся бабка, никто не тронет". Кто курицу утащит, кто ещё что, а они: "Ой, ой, русский курицу украл"! Соберет комиссар: "Головой будете отвечать"! Думаешь, э-э, нет, к чертовой матери.

Подбили три или четыре танка. Остальные танки повернули и быстро скрылись. Командир дивизиона, артиллерист, взобрался на одну из подбитых машин, заглянул внутрь, а там ребята наши лежат, у одного вся грудь в орденах. Артиллерист за голову схватился.

Я как технический специалист смотрел на немецкие танки. Во-первых, мы, особенно на Курской дуге, впервые со всеми экипажами проводили занятия на тему о том, куда нужно вести огонь по "Тиграм", "Пантерам" и т.д. Это была моя задача - задача технической части - проводить такие занятия. У нас к тому времени уже были кое-какие технические данные об этих танках. В основном бить надо было по борту и ходовой части, потому что носовая часть у них была неплохо бронированная. Также можно было бить по корме, но в нее трудно попасть - только тогда, когда он повернется.
 

Как-то однажды со своим приятелем, когда он еще мог ходить, пошли в пятиэтажный дом. Пришли, ему нужно было краски найти, он художник. И мы в любую квартиру заходили: то труп на плите, то труп лежит в кровати. Эти трупы мы вытаскивали и складировали прямо во дворе. А через несколько дней приезжали или на машине, или на лошади, увозили на кладбище, где сейчас братская могила.

Вдруг из деревни вырывается немецкий танк, облепленный человеческими фигурами так, что башни вообще не видно было. Он был, как ежик! Я говорю командиру орудия: "Видишь цель?" - "Нет, не вижу" - "Давай, крути башню влево". А танк уже уходит. Все-таки наводчик заметил этот танк и осколочным снарядом вломил. Танк он не подбил, но удирал он уже совершенно голый, вся эта людская масса была сметена взрывом.
 

В Прохоровском сражении наш корпус сначала был во втором эшелоне, обеспечивая ввод других корпусов, а потом пошел вперед. Там между танками не больше ста метров было - только ерзать можно было, никакого маневра. Это была не война - избиение танков. Ползли, стреляли. Все горело. Над полем боя стоял непередаваемый смрад. Все было закрыто дымом, пылью, огнем, так что казалось, наступили сумерки. Авиация всех бомбила. Танки горели, машины горели, связь не работала.

Самый страшный момент? Был такой… Мой экипаж стал экипажем командира роты. В одном бою мы вяло перестреливались с немецкими танками. Перед нами в траншеях расположилась пехота. Ротный сел на место командира, а мне разрешил прилечь рядом с танком, поспать. Вдруг из траншеи вылезает пьяный пехотный капитан с пистолетом и идет вдоль траншеи, а тут пулеметная стрельба идет. Идет, кричит: "Я вас всех перестреляю!" И подходит к нашему танку. А я сплю. Вдруг кто-то как ногой врежет: "Я тебя сейчас, сволочь, расстреляю!" - "Ты что это?!" - "Ты что здесь лежишь, иди в бой!"

А тут метрах в трехстах-четырехстах перед нами выполз из окопа тяжелый танк Т-VI "Тигр", желтого цвета. Мы стоим на открытом месте. Почему он не стрелял?! Не знаю… Я еще в танк не заскочил, кричу Ванюше: "Стреляй, рас••••яй, стреляй!!! Стреляй по нему, твою мать!" А он стоит, смотрит. Видать обалдел. Честно говоря, я был выше его по уровню подготовки, особенно после службы офицером связи при штабе.
 

Меня спрашивает контрразведчик: "Танк сгорел или нет?"- "А вам -то что?"-" Мы должны ночью посылать тягач вытаскивать его. Если сгорел - какой хрен его тащить. Если не сгорел - тебя под суд, бросил машину. Что будем делать?"- "Ночью я сам сползаю, посмотрю,как он себя чувствует". Мы ночью полезли, молили бога, чтобы танк сгорел, чтобы немцы его добили. Добили. Мы доложили.