Иванов Николай Александрович

Меня зовут Николай Александрович Иванов. Я родился 22 июня 1922 г. В 1941-м году светлый, праздничный для меня и моих близких день был перечеркнут раз и навсегда. Все свои дни рождения я сейчас, конечно, не помню. Да и признаться, в нашей семье не было принято отмечать эти памятные события, хотя бы потому что ни мама, ни папа не знали дату своего рождения. А 22-го июня 1941 года по очевидной причине отпечаталось в моей памяти навсегда.

Утром меня ждал подарок от мамы – деньги на поход в кино. Частым посетителем кинозалов я не был – каждая копейка в семье была на счету. Поэтому сюрприз вызвал у меня восторг.

Мама принялась за готовку праздничного обеда, а я направился в кино. Помню, как разместился в кресле, погас свет, на экране замелькали первые титры. Вдруг кто-то крикнул: «Война!». Администратор зала не поняла в чем дело и вспылила, мол, кому не нравится фильм, могут уходить. Сеанс продолжился. И только по его окончании уже на улице я заметил явные перемены вокруг. Все столбы были увешаны плакатами: «Родина-Мать зовет!», «Враг подслушивает!». Непонятный мне ажиотаж – снующие в разные стороны люди, огромные очереди в продуктовых магазинах. Так началась Великая Отечественная война, продлившаяся долгих 1418 дней и ночей.

Ровно через месяц, 22 июля, я был призван в Красную армию и направлен в Челябинскую военную авиационную школу стрелков-бомбардиров (ЧВАШсб). За годы войны для фронта здесь было подготовлено 25 выпусков штурманов, чуть меньше стрелков-радистов. Всего около 8 тысяч человек. Отрадно, что по сей день это заведение существует и, более того, находится на хорошем счету среди прочих военных вузов. Сегодня наша школа стрелков-бомбардиров именуется Челябинским военным авиационным институтом штурманов.

Учились летать мы на многоцелевых одномоторных самолетах Р-5. Эта модель была одной из самых популярных в довоенное время. Р-5 использовали для грузовых и реже пассажирских перевозок. Большой скоростью эти воздушные машины не отличались. Зато оснащение было достойным. В самолетах имелось современное по тем временам оружие: вращающаяся турель, новейшим пулемет ШКАС (Шпитального-Комарицкого авиационный скорострельный) и прибор для бомбометания (ОПБ-1). Экипаж состоял из двоих: пилота – командира-инструктора и курсанта – стрелка-бомбардира. Работу осваивали быстро, учитывая военное положение и несложность специальности. Устройство пулемета ШКАС мы изучали по секретным документам – конспекты делать запрещалось. Запоминали информацию на слух.

Однако эта работа оказалась напрасной. Пока нас учили воевать на Р-5, данную модель перестали использовать на фронте. Курсантов спешно стали переучивать на штурманов скоростного бомбардировщика СБ. Р-5 с этой моделью ни в какое сравнение не идет. Достаточно сказать, что СБ составляли основу фронтовой бомбардировочной советской авиации во время Великой Отечественной войны. В экипаже этой машины в 12 метров длиной было уже три человека – пилот-командир, штурман и стрелок. Штурман управлял двумя спаренными пулеметами ШКАС и радиостанцией, которой для связи с землей использовала азбуку Морзе. Этим навыком мы овладели быстро. Прямо в учебном классе передавали и принимали радиограммы.

На войне все быстро. Здесь нет времени на раскачку и лишние раздумья. В такое время голова у человека работает со сверхскоростью. Конечно, это оборачивается колоссальным стрессом, особенно, если это касается еще юношей, каковым был я и мои сокурсники в то время. Работа по приему-передаче радиограмм была достаточно напряженной и трудной. Мы буквально дымились от напряжения и нескончаемого потока сообщений. Бывало, не успевали доставать бумагу, чтобы вовремя все записать. Но все старались, поскольку понимали значимость этой работы.

С практическим применением навыков штурмана на скоростном бомбардировщике опять вышла досада. К концу обучения стало известно, что эти машины на фронте используют только по ночам. Ограничение на использование СБ в дневное время без прикрытия истребителей было введено из-за больших потерь наших бомбардировщиков во время налетов фашистов. В программе нашего обучения ночных полетов, к сожалению или к счастью, не было. Почему сомневаюсь, хорошо это или плохо, потому что есть всем известная мудрость, которая гласит: «Что ни делается, то к лучшему». Неизвестно, успешно ли сложилась бы моя служба в авиации или эти строки мне бы не довелось писать. Так что буду считать, что это был верный поворот в моей судьбе.

Поскольку в летчики мы по независящим от нас причинам не сгодились, весь выпуск перенаправили в Нижний Тагил, куда из Харькова на площадку Уралвагонзавода в сентябре-октябре 1941-го года эвакуировали танковый отдел Харьковского тракторного завода. За сутки в Тагиле производилось порядка 40 танков, а за все время войны – целых 15 тысяч. На знаменитом в Советском Союзе предприятии за год до войны конструкторы разработали и запустили в серийное производство знаменитый Т-34. Я с гордостью вспоминаю, что танковое конструкторское бюро в Нижнем Тагиле возглавлял один из создателей этой легендарной машины – Александр Александрович Морозов.

Так несостоявшиеся летчики стали танкистами. Все, и я в том числе, получили специальность стрелков-радистов и были зачислены в запасной полк. На следующий день после прибытия в Нижний Тагил на плацу выстроились четыре шеренги по 40 человек в каждой. Командир полка начал комплектовать роты.

Командиром первой роты назначили старшего лейтенанта Леонида Богомаза. Затем определились с механиком-водителем, и тут дело дошло до меня. Командир направился к нашей шеренге и остановился напротив меня. Глядя мне в глаза, он строго спросил, за что выгнали из авиации. Я сначала сконфузился, затем собрался и выпалил: «Никак нет, товарищ командир! Не выгнали. Самолетов мало, танков – много!». Он поинтересовался, откуда я, где учился, какое имею образование и приказал выйти из строя. Так я стал стрелком-радистом в первой роте. Таким же образом были выбраны три командира взвода и составы экипажей. В наш экипаж вошли: вышеупомянутый Леня Богомаз, Петр Шатало, Иван Станога и я, Николай Иванов.

Укомплектованные роты отправились в сборочный цех, вход в который украшал стимулирующий плакат: «Товарищ сборщик, каждые полчаса – машина!». Это обращение имело непосредственное отношение и к нашему экипажу. Вместе с работниками цеха мы собрали свой танк. Затем получили боекомплект: автомат, брезент, запасной бак для топлива, траки и фары. После попарились в бане и облачились в новую форму. Леня Богомаз поздравил меня с присвоением звания старшего сержанта, вручил шесть треугольничков и назначил меня старшиной роты. В этот же день на 40 железнодорожных платформах с танками мы покинули территорию завода. Путь наш лежал под город Купянск Харьковской области, на Западный фронт.

Купянск встретил нас совсем недружелюбно. Городскую железнодорожную станцию сильно бомбили. Языки пламени полыхали над вагонами с продовольствием и военным снаряжением. От нас требовалось как можно быстрее спустить танки на землю. Малейшее промедление грозило опасностью – для нас самих и для наших боевых машин. Маневровый паровоз, который должен был подогнать платформу к разгрузочной площадке, как на зло, долго не появлялся. Процесс спуска на землю танков тоже оказался не сиюминутным делом. Нужно было загнать боевые машины на платформу, затем шустро их развернуть на 90 градусов, съехать на землю и юркнуть в ближайшее укрытие. Неопытным солдатам выполнить эту задачу было крайне непросто. Разгрузка затянулась. Расплата за потерянное время не заставила себя долго ждать. В один из танков угодил снаряд. Так мы, едва ступив на землю Купянска, потеряли одну боевую единицу.

В городе шли ожесточенные бои с большими потерями для нашей армии. После шести недель сражений у нас остался один танк и семь членов экипажа. 33 человека погибли. Среди них мог оказаться и я. Осознавать это было страшно. Благо времени на глубокие раздумья практически не было.

Вместе с сослуживцами мы вновь вернулись в Нижний Тагил для получения новых танков. Спустя пару дней – обратно на фронт. Вместе с нами 40 только что собранных Т-34. В пути получили приказ высадить одну роту в Москве. Командир принял решение выгрузить нашу роту. Свои полномочия он передал заместителю.

Прибыли в столицу на платформу Покровское-Стрешнево. Это недалеко от станции «Сокол». Пользуясь случаем, я повидался с родными – мамой и тетками. Увидеть их живыми и невредимыми после всего пережитого на фронте было каким-то чудом. Встреча была очень короткой, но придала мне сил воевать дальше, защищать страну и самых близких мне людей от фашистских захватчиков.

Мама и тетя пришли на митинг по поводу вручения фронтовикам в качестве подарка танков от московских учителей, в котором я и мои сослуживцы принимали участие. По окончании собрания произошел один казусный момент. Как только прозвучала команда «По машинам!», раздался крик тети Лизы: «Коля, останься хоть ты один живой!». На мгновение я замер, осознавая, что произошло. И тут я понял, что эта фраза не относилась ко всему личному составу роты. Тетя имела в виду нашу семью. Дело в том, что в 1940-ом году умер дядя Гаврюша – муж средней маминой сестры, в 1941-м – мой папа, еще через год на Волховском фронте погиб муж тети Лизы, дядя Вася.

Разумеется, солдаты наших семейных перипетий не знали, поэтому я поспешил с ними объясниться. Во время движения эшелона я посетил все экипажи и рассказал им, в чем смысл брошенной тетей мне напоследок фразы.

Эшелон двинулся на Калининский фронт под город Ржев, чтобы принять участие в завершении разгрома немецкой группы армий «Центр». Тогда мы еще не знали, что эта операция продлится долгих 13 месяцев. Также не могли предположить, что битва под Ржевом войдет в историю, как одна из самых кровопролитных за историю Великой Отечественной войны и будет именоваться в народе, как «ржевская мясорубка».

Причину того, что во Ржеве велась долгая кровопролитная, но малоэффективная операция, я узнал только через несколько десятков лет. Оказывается, все силы Калининского фронта были нацелены на оборону Сталинграда, для чего была разработана секретная операция «Уран», подробностями которой мало кто владел. В качестве отвлекающего маневра под Ржевом велась другая операция – «Марс», о которой знали все.

Ржев был сдан немцами без боя в марте 1943-го. За этот период здесь погибло 2 миллиона человек, что в разы превышает официальную статистику. В чем причина того, что правда о ряде важнейших военных событий 1942-го года держалась за семью печатями? Ответ на этот вопрос, в частности, дается в книге В.В. Бешанова «Год 1942 – учебный» (Военно-историческая библиотека г. Минск, Харвест, 2002 г.). Слова в заглавии книги в полной мере относятся и к боям по освобождению Ржева.

Нам противостояла мощная Ржевско-Вяземская группировка фашистов. Силы были явно неравны. Мы только несли потери и бесцельно использовали боекомплект. Через месяц боев стало очевидно: одна наша рота и 40 десантников Ржев отстоять не в силах. Но приказ есть приказ. Его надо выполнять, а не обсуждать.

В наступление мы шли стихийно, без подготовки. Леня Богомаз – опытный танкист, закончивший профильное училище, многому меня научил. Благодаря ему, вероятно, я и жив по сей день. В момент, когда наши танки приближался к немцам, он делил роту на две группы, одна должна была двигаться с одной стороны вражеских окопов, другая – с обратной. Таким образом, мы «утюжили» немецкие укрытия, освобождая себе обратный путь. Команды Леня передавал по радиостанции 9-Р, которая имела очень маленький радиус действия. Эти сообщения принимали командиры взводов, у которых были рации. Каким образом они доносили эту информацию до командиров танков – одному богу известно, поскольку в нашей роте было только 4 танка, оборудованных связью.

Нашим танком управлял сам Леня, который только и успевал давать приказы заряжающему: «Бронебойный!». В ответ раздавалось: «Есть, бронебойный!». Танк на несколько секунд замирал без движения. Затем выстрел и цель поражена. Остановка была необходима, поскольку прицельная стрельба из пушки или пулемета во время езды эффекта не давала.

Из боя танковый десант в полном составе почти никогда не возвращался. Наши бои осложняла болотистая местность. Шли бесконечные дожди. Однажды наш танк застрял в трясине. Случилось это на нейтральной полосе – между советскими и вражескими окопами. Вытаскивать машину можно было только ночью, когда затихала стрельба и взрывы. К передней части железной махины, к гусеницам привязывали стальными тросами бревно. Заводили двигатель и продвигались вперед на длину танка. Нужно было отвязывать бревно и все повторять. Работа была кропотливой. Ничего не видно, руки в крови и грязи. Не давали покоя раздававшиеся повсюду стоны раненых. Наутро наступила тишина. То ли санитары добрались до раненых, то ли их помощь уже не была нужна. Так мы провели несколько дней. Наконец гусеницы танка заехали на твердый грунт.

Вдруг небо осветили немецкие ракеты – наш танк стал виден, как на ладони. Тут же начался массированный обстрел. И чтобы мы делали без смекалистого Богомаза?! Каждый раз после атаки фашистов он разворачивал ствол пушки на 90 градусов и опускал его вниз. Эта манипуляция означала, что танк подбит. Такой финт сработал за ночь не раз.

Разумеется, после нескольких дней сильнейшего напряжения мы немного расслабились. Только Петя вылез из танка, как вблизи разорвался снаряд. Он упал, я выскочил наружу и оттащил его в безопасное место. Осколок попал ему в рот. Леня приказал мне и Ване ночью доставить его в полевой госпиталь. По дороге нас остановили три наших солдата из заградительного отряда – опрятные, экипированные, с автоматами в руках. Продолжить путь они нам не разрешили. На их фоне мы выглядели оборванцами – в грязных комбинезонах и безоружные. Нас это задело, даже обозлило. Мы не хотели им подчиняться. Подоспел командир, приказавший: «Кругом марш и без разговоров. А то буду стрелять!». Своим солдатам он дал команду забрать Петра. Очевидно, нас приняли за дезертиров, которые за счет раненого решили сбежать с линии фронта. Такое, к сожалению, тоже случалось. Мы направились в штаб, где нам сообщили, что Леня ранен. Затем вернулись в наш танк и поехали в часть. Здесь отдыхать долго не пришлось: тут же был сформирован новый экипаж и мы продолжили безуспешные бои по освобождению Ржева.

Однажды наш танк подбили. Снаряд попал в башню и рикошетом пробил трансмиссионный люк над мотором. Двигатель заглох. Покидать танк в соответствии с военным приказом мы не имели права, так как он подлежал восстановлению в полевых условиях. Оставался единственный выход – ждать подмоги. Как на зло, рация вышла из строя. Код для выхода на связь я уничтожил. Положение было безвыходное.

Вечером к нам пришли немцы, предложили сдаться. Взамен обещали сохранить жизнь. Мы ответили молчанием. Фашисты заклеили все триплексы, чтобы мы ничего не видели. Они решили отбуксировать танк в тыл, но немецкий тягач был слишком слаб для нашей тяжеловесной машины. Я открыл крышку десантного люка, находившуюся в днище. Танк стал сильнее тормозить и окончательно забуксовал. Благодаря крышке люка танк пробороздил полоску земли. Образовалась небольшая яма. Мы углубили ее, чтобы использовать по нужде. Так мы провели долгих 13 дней.

Томительное ожидание, страх, усталость – все эти смешанные чувства нас одолевали. Нужно было что-то предпринимать. Командир роты с наступлением темноты послал Ваню с автоматом на разведку. Тот вскоре вернулся, но ничем нас не обнадежил. Кругом были немцы – пройти незамеченными шансов не было. Командир, видимо, ему не поверил или понадеялся на свой опыт – отправился сам в стан врага. Назад он не вернулся. О дальнейшей его судьбе мне ничего не известно. Так мы остались втроем – без командира и без автомата. Мы прекрасно отдавали себе отчет, что перспективы нас ждут далеко не радужные.

Немцы вернулись снова. Стали осматривать танк. Мы замерли, притворившись мертвыми. Вдруг раздался хлопок, и танк загорелся как факел. Дальнейшие события как в тумане. Меня ранило, но в тот момент я ничего не понял. Сослуживцы быстро выскочили из танка. Я почувствовал руку одного из товарищей и тоже оказался снаружи. Только придя в себя, я понял, что нога истекает кровью. Осмотрелся вокруг – ни своих, ни чужих вблизи не было.

Подняться сил не было. Удалось лишь отползти в сторону и спрятаться во ржи. Благо немцы отошли на приличное расстояние. Вероятно, опасались взрыва боеприпасов в танке. Только напрасно – их не было, горел пустой танк. Вскоре послышалось тарахтение мотоцикла – немцы в поисках нас прочесывали поле. Послышался крик: «Хальт, хендехох!». Я понял, что оба Вани попали в окружение. Я прижался лицом к земле, расставил руки и ноги, притворившись убитым. Подошел фриц и ткнул своим сапогом мне по ноге. Я не шевельнулся. Затем прижал дуло автомата мне к спине, я был вынужден встать.

Нас всех троих по веревочной лестнице спустили в глубокую яму. Лестницу тут же подняли. Так мы оказались в плену. Здесь мы просидели двое суток. Изредка наведывались охранники, допросов не было. Поскольку мы третью неделю были оторваны от окружающей реальности, то особого интереса у противника не вызывали.

Когда нас освободили, то дали в руки лопаты и приказали рыть яму. Она предназначалась для погибшего немецкого офицера. На могиле фрицы установили памятную доску. Вероятно, они рассчитывали после войны найти это место и перезахоронить сослуживца. Мы стояли в стороне, ожидая своей участи. Был закат, Ржев освещало вечернее красноватое солнце. «Где-то здесь нас могут расстрелять…», – крутилось у меня в голове.

Через переводчика у нас спросили, где командир. Мы объяснили. Офицер долго ругал подчиненных, видимо, за то, что за ним не уследили. Затем немец обратился к нам. «Вас расстреливать не буду, – услышали мы. – Вы выполняли свой солдатский долг. Расстреляй я вас, меня не поймут сослуживцы, которые все это видели». Нам пообещали отправить нас в лагерь военнопленных и пригрозили, что там ничего доброго не светит. По возвращении домой нас, как заявлял фриц, расстреляют за измену Родине. Офицер вел себя очень самонадеянно. Если бы ему сказали, что хотя бы один из нас в итоге останется в живых, то без промедления бы всех расстрелял.

Пока мы находились в плену, мой товарищ Леня, будучи уверенным, что я погиб, отправил моей матери похоронку. Письмо заканчивается так: «Остаюсь пока жив. При возможности буду в Москве, расскажу эту историю пропажи Николая подробно». Уже после войны мы с мамой долгие годы надеялись, что встретимся с Леней, но этому не суждено было случиться. Искали его, но безрезультатно. Его письмо хранится в нашем семейном архиве.

Однако я забежал вперед. Из Ржева нашу троицу отправили в Смоленск, где под открытым небом располагался лагерь военнопленных. На ночь нас загоняли в бараки, набивали людьми под завязку и запирали. Нога не давала мне покоя, рана стала гноиться.

О том, как жилось в плену, описать словами сложно. На ум приходят строчки из песни, которая была в ходу среди военнопленных во многих лагерях. Ее текст нашли в кармане мертвого пленного:

«Далеко из эстонского края шлю тебе, дорогая, привет.
Как живешь ты, моя дорогая, напиши поскорее ответ.
Я живу близ Балтийского моря на земле, что зовется Эзель.
Я живу без нужды и без горя, строю доты для нашей страны.
Не успели мы доты достроить, не успели цемент мы залить,
Как нам немцы войну объявили. Теперь новая песня звучит.
В этой песне спою я мамаше, как живется в плену, в лагерях,
Как нас палками немцы лупили, полицейские жали в дверях.
Распорядок мы дня изучали от зари до самой зари.
За баландой в очередь плыли, еле двигая кости свои.
Вши ползали стадом по телу, выпивая последнюю кровь,
Чуть очистишь немного – появляются тысячи вновь.
Но нельзя позабыть тех случаев: людоеды явилися вновь,
Режут мясо людское кусками и как звери его они жрут.
Но нельзя позабыть полицейских. Все ребята – один к одному.
Один бьет, а другой добивает. Умер – вечная память ему.
А на утро всех в груду складали, под дощатый бездверный сарай,
Как обойму всех в груду складали, для отправки готовили в рай.
Грабарям тут работы хватало. На день раз, два и три
Мертвецами повозки грузили и везли, где тянулися рвы.
Ах, ты Русь, ах, ты Русь, дорогая, не вернуться мне больше к тебе.
Кто вернется, тот век не забудет, все расскажет родимой семье.
Все расскажет, покатятся слезы. Выпьет рюмку, вскружит голова.
Дай бог, мне вернуться до дома, продолжать трудовые дела».

Песню напевали в лагерях до тех пор, пока немцы не узнали перевод. После чего затянуть этот мотив уже никто не решался.

Если бы не ранение, то меня вместе с товарищами – двумя Ванями – перенаправили бы в другой лагерь. Но они уехали без меня, и наши пути разошлись.

Меня отправили в санчасть при том же лагере. Всех пленных по утрам выгоняли на работу. Меня как раненого – освободили. Минимальный уход за мной и покой принесли свои плоды – я пошел на поправку. Однако, едва оправившись от одной болячки, заработал другую – тиф. Болезнь протекала в тяжелой форме, тело изнывало от жара. Высокая температура буквально меня иссушала. Проку от того, что я оказался в тифозном бараке, не было. Здесь ни меня, ни десятки других больных никто не лечил.

Большую часть времени находился в бреду. Порой казалось, что это конец, что дальше уже ничего не будет, поскольку помощи ждать было неоткуда. Понятия не имею, как бы я выкарабкался. Каждый день в барак приходили немцы – тыкали палками, руками в тело больного, и если тот не откликался, считали его мертвым. Баграми санитары сталкивали тело на пол, а грабари следом за ними его уносили. За мертвеца мог бы сойти и я, ведь в самый пик болезни ни пошевелиться, ни тем более заговорить я не мог. Выручал сосед, который, завидев приближающихся к нам фрицев, со всей мочи принимался меня тормошить, только бы я подал признаки жизни. Так, благодаря еще одному ангелу-хранителю, я остался в живых. Имени его, к сожалению, не знаю. Мне даже поблагодарить его не удалось – настолько я был слаб. Вскоре его перевели в другой лагерь, и больше мы не виделись. Это удивительно, как среди голода, холода и смерти, которая поджидает каждую секунду, люди могут оставаться людьми! Одни зверски убивают, издеваются – другие у них же на глазах, рискуя жизнью, приходят на помощь ближнему.

Удивительно, но болезнь сама собой потихоньку начала отступать. Я стал приходить в себя и через несколько дней впервые за долгое время сам встал на ноги и вышел на улицу.

Кормили пленных раз в день. Самое обычное дело немцы умудрялись превратить в унизительную процедуру. Запросто могли перевернуть на землю ящик с баландой, которую называли «парашей». И без того омерзительную еду приходилось есть прямо с земли.

Из Смоленска меня и многих других пленных отправили в Латвию. Здесь был такой же концлагерь, с той лишь разницей, что жить пришлось в частично зарытой землянке. Холод был страшный. Спасались тем, что разбирали деревянные нары и сжигали их в печи. За это самовольство всегда следовала жестокая расплата. Враги предпочитали изощренные способы наказания: расставляли пленных в шеренгу и расстреливали каждого десятого. Как только кто-то понимал, что может стать десятым, шеренга превращалась в толпу. Немцы кричали и требовали выстроиться заново. Складывалось впечатление, что фашисты получали удовольствие от того, что так запросто правят судьбами людей, от того, что видят в их глазах животный страх. И ведь у этих людей дома, в Германии, остались семьи – матери, жены, братья и сестры. Что произошло с ними, как они превратились в чудовищ и стали творить такие жуткие злодеяния?! Развлечения немцев с расстрелом каждого десятого напоминали русскую рулетку: повезет – не повезет. Бог меня миловал и на сей раз.

В этом лагере я снова очутился в санчасти. Неожиданно стала мучить резкая боль в паху. Вероятно, разошелся шов от операции, которую мне сделали еще в авиационной школе. Травму я получил на одном из практических занятий, когда дали задание закрепить под крыло самолета бомбу. Боеприпас весом в 40 килограммов на корточках, осторожно нужно было подвесить на защелку. Задание выполняли по двое. Мой напарник не рассчитал силы, и бомба чуть не рухнула на землю. Я вовремя среагировал – подставил колено, на которое пришлась вся тяжесть бомбы. Меня тут же отправили в госпиталь на операцию. То ли слишком рано меня выписали, то ли просто сказалась тяжелая работа при эксплуатации танка, и травма вскоре напомнила о себе. Прямо в бараке, где я жил, мне сделали повторную операцию. Примечательно, что сам лагерь был размещен на территории Рижского военно-морского госпиталя, который захватили немцы. В стационаре, где остались пленные врачи, лечились сами фашисты, пленных туда не пускали.

Спустя несколько месяцев после операции меня и сотню других пленных загнали на пароход и отправили в Данциг. Людей здесь было чуть ли ни в два раза больше, чем вмещал корабль. Но в этом-то была и суть отношения немцев к пленным – как к низшим существам достойным самого сильного презрения. И за что?! – За то, что они напали на нашу землю, разрушали города, убивали тысячи, а по итогам войны – миллионы людей. Хотя я испытал все ужасы войны, но мне этого до сих пор не понять.

Пароход приплыл в Германию, где нас гоняли из одного концлагеря в другой. На входе в один из них висел транспарант: «Каждому свое». Помню лагерь в городе Луккенвальде. Он состоял из двух частей: одна для советских военнопленных, вторая – для пленных всех других национальностей. Эти части были разделены двумя рядами колючей проволоки, и переход из одной в другую был запрещен. Отсюда узников рассортировывали по более мелким лагерям, в одном из которых мне посчастливилось обрести свободу.

Наш барак располагался возле наблюдательной вышки. Рядом – проволочный забор. Рано утром я выглянул в окно и увидел, что вышка пуста. В голове мелькнуло: это шанс и упускать его нельзя. С напарником моментально схватили стол и со всей силы ударили им по двери. Выскочили наружу и бросили стол на ограждение. Он повис, за счет чего я смог ухватиться за ножку. Я подал руку товарищу, и он перемахнул через забор. Я тут же со всех ног бросился бежать в сторону стоявшей неподалеку группы наших солдат. Один из них, офицер, кинулся в мою сторону с криком: «Назад! Назад! Рассредоточьтесь!». Он испугался, что немцы кинутся за нами в погоню. В этом случае попались бы и мы, и эти солдаты.

После того, как мы отошли в безопасное место, офицер стал расспрашивать – кто я, откуда и как попал в концлагерь. Он пояснил, что в его задачу освобождение пленных не входит. Офицер стал размышлять, что со мной делать. Я честно сказал, что дома меня не ждут, так как давно пришла похоронка, терять мне нечего, поэтому готов к выполнению любых поставленных задач.

Так я оказался в группе разведчиков, где мне пришлось иметь дело с контрразведывательным управлением СМЕРШ. Аббревиатура, как известно, расшифровывается «Смерть шпионам!». Эта организация фильтровала всех освободившихся из плена красноармейцев, каждый из которых подозревался в измене Родине. В СМЕРШ при допросе майор попросил меня написать обстоятельную объяснительную, в которой нужно было изложить все, что со мной произошло с самого первого дня заточения. Если в чем-то совру, пояснил офицер, мне несдобровать – будет длительное расследование со всеми вытекающими последствиями. Но мне скрывать было нечего и врать тоже не за чем. Написал все как на духу. На сутки меня поместили в карантин, после чего освободили и вновь зачислили в ряды Советской армии – рядовым, командиром пулеметного отделения. В полевом военкомате получил форму и красноармейскую книжку.

Это было начало нового для меня этапа войны, которую я, к счастью, прошел до конца. Участвовал в боях за Берлин в составе Третьей гвардейской танковой армии Первого Украинского фронта. Буквально за неделю до Победы нашу армию перенаправили в Чехословакию, где мы освобождали Прагу.

Для меня война закончилась 11-го мая 1945-го года. Демобилизовался я в декабре 1946-го. Имею правительственные награды, ордена и медали.

(Из книги ветерана).

- Николай Александрович, расскажите, пожалуйста, кем вас готовили в училище и почему ушли из авиации.

- Окончил Челябинскую военную авиационную школу стрелков-бомбардиров. Воевал на стареньких самолётах Р-5, которым далеко летать нельзя было. На них имелись вращающаяся турель, ОПБ-1 – оптический прибор для бомбометания и замечательный Шпитального-Комарницкого авиационный скорострельный пулемет (ШКАС). Бомбы подвешивали под крылья самолётов, сбрасывали их с высоты в 1500 – 2000 метров и возвращались. По нам стреляли зенитки и иногда прошивали самолет.

Учебных вылетов с инструктором было мало. Сейчас даже не помню сколько. Возможно, 10 – 20. А боевых примерно десять было. Когда закончились имевшиеся небольшие запасы бомб, вылеты прекратились. На смену Р-5 пришли другие самолеты. Наша авиация стала использоваться в ночное время и в значительном удалении от линии фронта. Но меня и весь мой выпуск к полетам на новых самолетах не допустили, потому что не было опыта.

- Как вы стали танкистом?

- Весь наш выпуск посадили в поезд и отправили в Нижний Тагил, где был налажен выпуск Т-34. Я на смотр пришел, а у меня на петлицах еще оставались знаки ВВС. И у меня командир спрашивает: «За что выгнали из авиации?!» - Я говорю: «Не выгнали, а просто самолетов нет!»

Получили танки, и нас отправили на фронт уже танкистами. А я только успел немного посидеть в танке.

- В дороге на фронт немцы бомбили?

- Ехали и днем и ночью. Бывало, нас бомбили. И рядом снаряды падали.

- Расскажите, как вас обучали на Т-34.

- В эшелоне, когда ехали на фронт, большую часть времени сидели в танках, знакомились с их оборудованием и вооружением – вот так обучали! Наверное, не хватало людей, которые могли обучать.

- Кем вы были в экипаже танка?

- Я был стрелком-радистом в экипаже старшего лейтенанта Леонида Богомаза, командира танковой роты в 289-м отдельном танковом батальоне.

И первая радиостанция была «9-Р». Настолько ненадёжная, что мы просто старались ее не применять. И никто там нас ничему не обучал. Позже нам, радистам, сказали, что запрещается открыто говорить в эфире, а кодированной связи у нас еще не было. Если, допустим, подбили мой танк, то я не имею право передавать об этом по рации. А когда уже стали применять морзянку, первое время было очень сложно, потому что те, кому мы отправляли сообщения, нас не понимали.

- Николай Александрович, вы могли в случае чего подменять боевых товарищей?

- Командир роты ставил свои ноги на плечи механика-водителя и таким образом управлял в бою. Если он нажал на правое плечо, машина двигается вправо до тех пор, пока он нажимает, если на левое, то – налево. И он мне сразу сказал, что, если понадобится, то он сам будет вести машину. Так и было – командир роты иногда сам садился на место механика-водителя и сам из пулемёта стрелял.

Из движущегося танка очень трудно попасть в цель, поэтому старший лейтенант Богомаз делал короткую остановку, стрелял и поражал противника. Командир четко ориентировался в быстро меняющейся на поле боя ситуации и отдавал приказы, какой снаряд использовать в тот или иной момент. И нужно было быстро их выполнять. И, если заряжающий провозился чуть дольше, чем надо, командир отменял приказ и давал следующий – зарядить уже другой снаряд. Но такого почти не было – заряжающий работал очень быстро. А я этому так и не научился! Вообще в нашем экипаже взаимозаменяемости почти не было, но мы отлично воевали. И все благодаря нашему командиру!

- Что запомнилось из первых дней на фронте?

- У меня была радиостанция, у командира танка, а вот дальше получается ерунда – приказы не выполняют, потому что в обычных танках не имеют с командирами прямую связь, нет радиостанции.

А первый бой не помню.

- Часто было такое, что вы выходили из боя, израсходовав все снаряды?

- В основном так и было. Вот боеприпасы кончились, и командир выводит машину из боя. И я сообщаю, что вот такой-то танк из боя вышел, и всё

- Ваш командирский танк подбивал немецкие танки?

- Конечно, подбивал. И тысячу рублей давали за подбитый, уничтоженный танк.

- И часто в вас попадали, например, в лобовую броню рикошетом?

- Да, поэтому иногда люк не могли открыть. Попадали и в башню сзади. Ехали, и вдруг выстрел сзади, и танк встал, как вкопанный. Выскакиваем, смотрим. Снаряд ударился в башню и отскочил. А сзади танк закрыт тонким железом, чтобы в механическую часть двигателя ничего не попало. При попадании в лобовую часть снаряд отскочит. А тут соскользнул и забил мне люк, не могу открыть. Я был стрелком-радистом. У меня люк был в полу, в ногах. И я, если мне нужно покинуть машину, открывал люк и проползал под машиной.

Но чаще всего были повреждения ходовой части.

- Приходилось покидать горящий танк?

- Несколько раз горел.

- А не было такого, что во время попадания снаряда в танк осколки своей же брони ранили танкистов?

- Бывало.

- Николай Александрович, может быть, вы помните, были ли какие-то хитрости у танкистов, которые помогали выжить и победить?

- А что у нас может быть? Ну, один пулемет не работает, другой работает... В каждом отдельном случае что-то помогало, что-то поддерживало.

- Приходилось ли вашему танку вытаскивать после боя подбитые танки?

- Нет, этим мы не занимались. Такого не было.

- Какими были ваши обязанности после боя?

- Всё проверял и делал заметки, что заменить, на что заменить.

- Выходила ли из строя радиостанция?

- Выходила.

- У танкистов было личное оружие: ППШ, наган, гранаты? Приходилось ли их использовать?

- Очень редко. Если выходили из подбитого танка.

- А как танкисты переносили звон в ушах от удара снаряда о броню?

- Конечно, отдельные удары снарядов по корпусу танка слышишь, но не все.

- Не вспоминали о Боге?

- Не вспоминали. Не до этого было.

- А вообще вы надеялись, что выживете на фронте?

- Не думали об этом. Вот был такой случай. Командир, зная, что я из Москвы, предложил мне поехать в местечко Покровское-Стрешнево, где нам московские учителя дарили танки, построенные на собранные ими деньги. И я туда маму и тетю свою пригласил.

И вот после митинга сразу была дана команда: «По машинам!». А у нас уже все танки были погружены на платформы.

И когда все побежали к своим танкам, тетя во весь голос крикнула: «Коля! Останься хоть ты один живой!» Я растерялся, потому что солдаты все это слышали и могли понять тетины слова как пожелание, чтобы выжил только я один. Они же не знали, что это относилось только к нашей семье – к этому времени у нас умерли или погибли мой папа и мужья моих тетушек.

Я испугался, что из-за неправильно понятых тетиных слов у всех будет обида на меня. Поэтому, когда сели на поезд, я прошёл по вагонам, чтобы это всем объяснить.

- Вы думали, что погибнете?

- Да, даже был уверен. В бою многое зависит от механика-водителя, от того, как умело он маневрирует. Когда мы возвращались из боя, то 4 - 6 машин в нашей роте не досчитывались - они были подбиты.

- Как эти танкисты погибали?

- Никто не знает. На танке сверху написан номер. Его называют, когда о нас сообщают. Обычно во время боя, проезжая мимо другого танка, смотрим открыт люк или закрыт. Если закрыт, значит все в порядке. Если открыт, то экипаж погиб, потому что, если танкист выскочит из люка, он его не закроет. А как кто погиб из другого танка во время боя не видно - обзор из машины слишком маленький.

- Какие потери были в пехоте, когда она шла в наступление вместе с танкистами?

- Я говорил, почему погибло много пехоты. Получается так. Пехотинец в бою бежит и одной рукой держится за танк. Как он может стрелять? А когда возвращаемся обратно, мы не знаем, сколько осталось десантников. Мы же не следим за ними, а они за нами. Вот это самое ужасное. Я считаю, что пехота и танкодесантники – это самое страшное. Больше всего погибло людей именно здесь.

- Вам приходилось освобождать деревни, правильно?

- Если идёт бой, то, конечно, освобождаем. Ну, проехали и все! Мы же из танка не вылезаем, если местность освобождаем. Танкисты даже могут не знать, что что-то освободили.

- Видели ли зверства немцев

- Конечно. Ну, виселицы стояли.

- Вы видели горящие немецкие танки?

- Видел.

- Приходилось ли вашему танку утюжить немецкие позиции?

- Да, приходилось. Вот мы идём на скорости и видим танк немецкий или пушка стоит. Что, я мимо проеду что ли? Я столкну их.

- Помните, как вы стреляли из пулемета? Падали ли немцы?

- О, этого не увидишь...

- Николай Александрович, пленили вас когда?

- В августе 1942-го года. Тогда Леня Богомаз был уже ранен, и к нам определили другого командира. Но, после того, как был подбит танк, он сам ушел в разведку и не вернулся. А мы не могли нарушить приказ не покидать подбитый танк. Если танк подбит и попал к неприятелю, то это очень большая беда. Ты будешь за это нести серьезную ответственность.

13 дней мы сидели в обездвиженном танке, выбираясь из него только ночью. Питались рожью и пили дождевую воду. Немцы подходили, предлагали сдаваться, мы им не отвечали. А когда немцы подожгли наш танк, мы выскочили из него и спрятались в ржаном поле. Но убежать нам не удалось. Это все в моей книге есть.

В плену был во многих немецких лагерях. Условия содержания советских военнопленных были хуже всего. И работали мы только в лагере.

- Ваши родные знали о вашей судьбе?

- Нет. Леня Богомаз, считая, что я погиб, прислал моей матери похоронку.

- В 1942-м году вы были уверены в победе?

- Да, всегда.

- Пропагандисты-власовцы к вам в лагерь приезжали?

- Приезжали.

- Кто вас охранял?

- В лагере сидели украинцы, поляки, русские, казахи. А в охране украинцы были.

- Немцы били пленных?

- Все время. Били за что угодно.

- Где вы жили? Постельные принадлежности были?

- Жили в бараке, тюрьме, бараке. Были у нас матрасы, одеяла, подушки. Мы доставали.

- А баня была у вас?

- Раз в месяц нас гоняли туда.

- Как вас кормили?

- Кормили один раз в день. Кидали в жидкий суп все, что было. Конечно, часто там была брюква. Но иногда смотришь – картофельный суп из нечищеной картошки.

- Хлеб давали?

- Давали. Но в хлебе процентов 50-60 было опилок.

- У вас был котелок?

- Всё время был с собой. Даже когда меня взяли в плен.

- А бывало ли, что во время немецких религиозных праздников кормили получше? Улучшалось ли питание в 1943-м, в 1944-м годах?

- Небольшие поблажки были.

Они говорили: «Вот у нас праздник, мы вам сегодня хлеб даём!»

- В лагере многие ли умирали от голода?

- От голода в основном и умирали.

- Как вы считаете, что вам помогло выжить в лагере?

- Трудно даже сказать, что там могло помочь.

- Кто-нибудь пытался бежать? Удавалось?

- Немцы вначале старались предупредить военнопленных, что убежать у них не получится, их поймают и сурово накажут. Об этом напоминали установленные в лагере виселицы. Но все равно попытки убежать были. Чаще всего беглецов ловили и казнили.

- Николай Александрович, а как вам удалось?

- Когда нас привезли в Германию, у меня все надежды на побег пропали, потому что на одежде, на спине было написано масляными красками: «Русский военнопленный». И как только на улицу выйду, в меня сразу же начнут стрелять немецкие военные. Как же я побегу, куда? Мне же нужно всю одежду заменить на гражданскую! А кто мне ее в Германия даст?!

Я уже отчаялся, когда мне подвернулся подходящий случай для побега. В лагере на вышке у нашего барака обычно стоял охранник, но однажды утром его там не оказалось. Но за проволочным ограждением я увидел наших солдат – разведчиков (Красная Армия уже вела бои на территории Германии). Они меня увидят, и тогда будет подтверждение, что я бежал. А Сталин сказал, если человек бежал, то его нельзя относить к военнопленным. И я решился на побег, который мне удался. Я успел присоединиться к разведчикам. Это было 4-го апреля 1945-го года.

- Потом вы еще воевали?

- Да. После плена я попал на Первый украинский фронт в Третью танковую армию, которой командовал генерал-полковник танковых войск Павел Семёнович Рыбалко. И с тех пор всё время там воевал до самой Победы.

- Были ли на фронте приятные эпизоды?

- Ну, какие на фронте могут быть приятные эпизоды? На фронте не отмечали праздники. Вот только земляка встретили, дали 100 грамм или артисты приехали...

- А 100 грамм давали

- Да, водку на фронте давали, но не каждый день.

- Как вы считаете, водка на войне – это добро или зло? От нее больше пользы или вреда?

- Мне кажется, больше зла. Потому что она потом влияет на поведение в бою, на передовой.

- Курили?

- И на фронте и в лагере курил. Бросил когда война закончилась.

- Николай Александрович, как складывалась ваша жизнь после войны?

- Я прожил трудную жизнь. Воевал, меня похоронили, когда попал в плен. Опять воевал. И мне никто не верил. Еще долго после войны меня вызывали для бесед – до конца сороковых или еще в пятидесятых.

Подходит ко мне человек и говорит: «Николай Александрович, завтра в 2 часа дня будьте добры подойти в военкомат, комната вот такая-то, я буду вас ждать. Мы побеседуем с вами один на один». И я приходил, мы разговаривали. Потом появлялся другой человек, и все повторялось снова. Причём я видел, что он в курсе всего, о чем меня спрашивали раньше и что я отвечал. Ну, и женщина была. Подходит: «Николай Александрович, сегодня подойдите к четырем часам, вот туда-то, поговорить надо». И я ходил. Чувствовал, что меня проверяют. И проверяют довольно серьезно, а в чем дело не говорят. Но было неприятно.

В конце концов устал от этих разговоров. И, когда в очередной раз пришел для беседы, не выдержал и говорю: «Дорогой, ты знаешь, что мне уже надоело это дело. Может быть, вы скажете, что бы вы хотели, чтобы я вам рассказал?» - Он ответил: «Вот к тебе придёт человек, даст тебе денег и скажет: «Теперь работай на меня!». Я ему сказал: «Молодой человек, вы очень молодой, но вы до этого момента не доживёте, просто потому что жизни не хватит. У меня нет такого человека, не было и не будет. Я вам это говорю совершенно точно». Потом постепенно наблюдение за мной прекратили, и на беседы вызывать перестали.

Я был в Праге, когда закончилась война. Люди, которые даже не успели повоевать, получили медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За взятие Берлина», «За освобождение Праги». Всем дали, а мне не дали.

Я всю войну прошел, и у меня ничего нет – никаких наград! Даже стыдно как-то такое говорить. Но я никогда ни на что не жаловался.

И вдруг через какое-то время после моей последней беседы с особистами, мне эти медали, ордена стали поступать. Прямо сюда. В общем, теперь у меня все, наверное, восстановилось. Слава Богу, все есть!

Я получил орден Отечественной войны, через 40 лет к юбилею Победы...

Вот передо мной личное письмо командира моей маме, что меня расстреляли в плену. И там еще написано, что в плен я попал из-за своего экипажа – на танке случайно заехали на немецкую территорию. Значит, отсюда всё и началось…

- Снится война?

- Не хочу даже думать о ней, стараюсь забыть. Я принял её и перенёс. Война это трагедия. Я против войны!

- Как вы относитесь к бывшим противникам?

- Отрицательно. Они издевались, убивали советских людей…

- В чём ваш секрет долголетия?

- Не знаю, очень много причин. Движение самое главное. Судоку до сих пор отгадываю, потому что там тоже движение, спорт. Моя бабушка прожила 96 лет. Мама умерла в 90 лет.

- Спасибо большое за интересное интервью.