Наша группа, человек 15-16, на одной из разбитых ж/д станций на ночлег забрались в пустой товарный вагон. Набрали на поле охапки сена, и мы втроем с моими товарищами по училищу укрылись от мороза в одном углу вагона и уснули. Проснулись от страшного грохота. Ничего не поймем. Ни стен, ни крыши над головой нет. Оказывается, немецкие самолеты на малой высоте сбросили бомбы. Взрывом разнесло наш вагон. Остались невредимыми только мы трое в счастливом для нас углу товарняка, остальные были убиты или ранены. Выскочили, вагоны горят. Самолеты кружат.

14 сентября гитлеровцы вошли в центр города, а мы выехали из города вместе с госпиталем 25 августа. На нашей барже были и повозки, и "полуторки" с ранеными. Тяжелые раненые все были в "полуторках" на носилках. Когда мы уже подплывали к Красной Слободе, то появился "мессер". Это был не такой здоровый самолёт, которые летали на бомбежку, а поменьше. Самолет начал стрелять по нам из пулемета, но у нас на барже была хорошая зенитная установка, и его пули никого не достали: никто у нас не погиб и не получил ранение. Когда мы подплыли к берегу, этот самолёт опять появился, и его летчик стал стрелять.

Т-34 имел толстую броню, но я думаю, что его ввели в строй до того, как он был доработан, поскольку у них не было радиосвязи. Говорили, что он передвигался со скоростью до 40 миль в час даже по полю. На ранней стадии их вооружение соотвествовало уровню Первой Мировой войны. Потом у них появилось то, что мы называли "Сталинским Оргàном" - группа ракет, установленная на грузовике. Они выдвигались на позиции, открывали огонь, затем откатывались назад.

По мере того, как у нас становилось все меньше и меньше продуктов и снаряжения, у русских всего этого становилось все больше и больше.

Огромный масштаб проблемы помощи русским и понимание того, что эти дары имеют только символическое значение, психологически влияли на британцев и американцев. Капеллан Дэвид Уайлд (David Wild), который оказался в лагере Коперникус, где содержались тысячи голодающих русских, был ошеломлен: "Сотни из них были больны или искалечены и так плохо одеты, что могли бы вызвать жалость и сочувствие у любого, попадись они ему на глаза поодиночке. В лагере Коперникус было столько людей в подобном состоянии, что через какое-то время мы перестали замечать в этом что-то необычное".

Каждый литовец в первые послевоенные годы сам выбирал для себя - на какую сторону встать, какую баррикаду выбрать, или просто соблюдать нейтралитет или демонстрировать лояльность к новой власти, но большинству литовцев не нужна была никакая война, народ просто хотел спокойно жить. Начиная с 1950 года даже в сельских районах, в глубинке, поддержка местным населением лесных бандформирований постепенно сошла к нулю, люди устали воевать, находиться между двух огней, терять родных и близких, жить в напряжении... 

Мне Ленька и говорит: "Слушай, снайпер стреляет по нашим". - "Где?" - Бой идет, ни черта не слышно. - "Да вот". И показывает, метрах в десяти в нашем тылу немец стреляет из винтовки в спину нашим пехотинцам. Видимо, когда немцев выбили, он остался. А у меня только нож, у Леньки ТТшник. Я ему говорю: "Стреляй!" Он стрельнул, и гильза осталась в патроннике. Остались мы совсем без оружия. Я к солдатам в траншею: "Дайте мне гранату". Гранаты такие были немецкие, маленькие, как игрушки. Увидел у одного, схватил, а он плачет и не отдает. Отнял гранату, даю Леньке, говорю: "Бросай". Он бросил, а я за ней. Выждал, пока взорвалась, и бросился на немца.

Я, как меня, учили, говорю: "Постройте взвод, доложите". Он искоса посмотрел на меня, но взвод построил. Я представился, сказал, что теперь я командир взвода. А мне 17 лет. Мальчишка! А всем разведчикам за 30! Причем, половина из них судимые, бандиты. Нормальных людей в разведку не брали. В разведку шли настоящие, героические люди. Я стал командовать, как меня учили. Старшина меня отозвал и говорит: "Слушай, лейтенант, ты ими не командуй. Тут все серьезные люди. Получишь приказ, приди, скажи... Все будет сделано. А так, ты их не трогай". Я понял, что мне надо учиться и учиться....

В разведке можно быть хитрым, но не трусом. Наша война всегда на короткой дистанции. Поэтому раненых у нас меньше чем в пехоте - в основном убитые. Раненые появлялись, если после захвата не успевали отойти и немцы начинали бросать гранаты. Они у них с длинной ручкой - можно кинуть на 50-70 метров. Поэтому если брали немца из передней траншеи, то делали так. Группа захвата - человека четыре (в нее входили обычно Федотов, его друг татарчонок и другие) максимально близко подползали к траншее, чтобы можно было лежа закинуть в нее гранату. Мы, группа обеспечения, держались чуть поодаль. По команде забрасывали траншею гранатами.

Это весна 42 года. Еще снега было много, и был такой приказ - всему населению от 16-ти до 60-ти лет выйти на очистку города от снега. Когда мы ходили еще на Неву за водой и очереди были, даже за хлебом по талонам были очереди, и очень страшно было ходить, ходили вдвоем, потому что хлеб вырывали из рук и прямо тут же съедали. На Неву идешь за водой - трупы валяются повсюду. Вот тут стали забирать девушек 17-ти лет в НПВО. Повсюду разъезжал грузовик, и девушки подбирали эти трупы замороженные и свозили. Однажды, уже после войны, промелькнуло в одном киножурнале про место такое, это было у нас на Маклино.  А в Коломягах было на Аккуратова, около психиатрической больницы Степана Скворцова, и тоже до самой почти крыши сложены были.

Вскоре наши войска перешли в наступление в направлении Витебска, удалось прорвать немецкие укрепления, но вскоре наша часть попала в кольцо, затем окружившие нас немцы также оказались в окружение. так что получилось, что мы в кольце и они в кольце. Все время в окружении мы стояли в обороне и отбивали контратаки немцев, пришлось хорошо окопаться. Самым страшным в первых боях для меня было именно окружение, ты бьешь по врагу, а по тебе стреляют со всех сторон, непонятно, где свои, а где противник, стрельба идет отовсюду.

Так я и не нашел комполка, только видел, как некоторые солдаты сбивали на берегу плоты и отправлялись в море, а далеко ты в море на плоту уедешь?! Тем более что немцы постоянно насылали на наши позиции самолеты, сбрасывали бомбы, это страшное дело. Решил я понаблюдать и определить то место, откуда можно переплыть с мыса на другой берег, где бы можно было уйти в партизаны. И заметил скалу, на ней был сооружен какой-то навес, наших же немцы все сильнее выталкивали на берег к морю, а сами сидели наверху и только постреливали, а мы внизу под скалами.

На войне была такая дружба, доверие друг к другу, которых больше никогда не было и, наверное, не будет. Тогда мы друг друга так жалели, так друг друга любили. Во взводе разведки все ребята были замечательные. Я их с таким чувством их вспоминанию... Уважение друг к другу - это великое дело. О национальности не говорили, даже не спрашивали, кто ты по национальности. Ты свой человек - и все. У нас были украинцы Коцеконь, Ратушняк. Они были постарше нас года на два, три. Здоровые ребята. Мы-то чаще мы им помогали. Я маленький, незаметно мог прорезать проход в колючей проволоке.

В ночь на новый год меня назначили на пост с 11часов вечера до 3-часов нового года. Вышел со своим карабином из блиндажа в траншею. Стояла ясная морозная погода. Мерцали звезды. Обычно взлетали немецкие ракеты, освящая пустую с виду, заснеженную нейтральную полосу, напичканную минами с обеих сторон. Перед 12-ю часами ночи меня позвали на пару минут глотнуть спирту. Чуть пригубил, а остальное оставил своим ребятам.

Расчеты, как правило, располагались уступом или в "шахматном порядке", в зависимости от условий местности, на расстоянии друг от друга с определенными интервалами, и даже если какое-то орудие было раздавлено немецким танком, то соседний расчет мог поразить этот танк выстрелом в бортовую броню. Тяжелый немецкий танк не всегда снарядом в лоб возьмешь, старались бить по гусеницам или заклинить башню, но в борт мы били и жгли "тигры" за милую душу...

Хороший разведчик должен прежде всего обладать психологической устойчивостью. Главное, чтобы в очень сложные и ответственные моменты не бросился в панику. У меня такой ненормальный склад ума - чем опаснее, тем я спокойнее, тем лучше работают мозги. Чаще убивают неопытных, потому что они раньше бросаются в панику, их первыми замечают и убивают. И потом нужно привыкнуть к мысли, что в любой момент тебя могут убить. Свыкнуться с ней. Если ты думаешь, как бы выжить, ты уже ненадежен.

Однажды я получил задание из штаба полка поехать вперед в деревню, где намечалось организовать отдых и обед, я ехал на велосипеде по тропинке вдоль опушки леса, слева тянулся кювет, с другой стороны справа была спелая рожь. Вдруг я увидел валяющуюся на земле немецкую пилотку, остановился и поднял ее, какой-то инстинкт подсказал мне, что надо посмотреть в кювет. Там я увидел лежащего немца, который не подавал признаков жизни. Но когда я сделал 2-3 шага назад, он напал на меня, пришлось бросить в него велосипедом.

Особенно мне врезалось в память форсирование Вислы. Это очень широкая и глубокая река, артподготовка перед форсированием длилась 2 часа 47 минут. Мы стреляли так - ствол задерешь, вправо и влево водишь, и все время орудие било по площадям. Конечно, немец контрбатарейную стрельбу повел, особенно когда только началась наша артподготовка, но мы сразу же начали вести огонь по вражеским позициям, а потом самолеты налетели и хорошо пробомбили немецкие позиции.

...Попасть в "перегонщики" не считалось зазорным, мало кто сейчас знает, что в войну существовали еще перегоночные дивизии на Севере, в Мурманске, и на юге , на Каспии, переправлявшие самолеты, полученные от союзников, на фронт. Кроме этого были перегоночные полки на авиазаводах, отдельные полки в Свердловске, Казани, в других местах, да и в самой Москве. Это был, без преувеличения, опасный и каторжный труд, которым занимались тысячи летчиков...

Тут пришлось трудно, надо было смотреть каждый куст или деревце, они прямо под ними рыли землянки и прятались, если пропустишь, то бандеровцы обязательно дадут очередь в спину. Если село впереди, то окружаем его, я уже был мл. сержантом, командиром отделения, и заходишь взводом туда, идешь и ждешь, что или из окна, или из туалета, или из сарая тебя очередь скосит. Тяжело было там. Лучше бы я десять лет пробыл на фронте, чем там, у меня был бы впереди враг, а эти стреляли только в спину. В селе они кругом прятались по домам, по сараям.

В итоге зимой 1942 г. нас поставили в оборону на Можайском направлении, наступление было прекращено, видимо, не хватало сил, на нашем участке стали периодически готовить отряды лыжников для прохождения ночью в тыл врага. Вечером мы набирали продуктов и дня на 2-3 уходили в тыл немцев. Перед нами в первую очередь ставились задачи по дезорганизации тыла противника, кроме того, в прифронтовой полосе оказалось много предателей, надо было нанести удары по ним, и показать мирному населению, что еще существует Советская власть, и она вернется.

В средине июля положение было критическим. Почти половина наших пушек вышла из строя. Немец тоже выбивался из сил. Мины и снаряды рвались повсюду. Наши силы таяли. Остро не хватало снарядов, мин, гранат. Самолеты противника продолжали постоянно летать над головами наших бойцов. Волховский фронт растянулся от озера Ильмень до Ладожского озера.

Как-то летом после сильного артналета наши бойцы готовились к отражению уже четвертой контратаки. В бой вступили все солдаты полка - легкораненые, повара, ездовые, ординарцы.

На третьем или четвертом вылете мы попали в грозу. Летели бомбить железнодорожный узел в Смоленске. В районе Старицы я свалился. Как свалился? Сначала облака были вверху, потом внизу появились, а потом сомкнулись. Только вошел в облака, начало трясти. Штурману говорю: "Возвращаемся, не пройдем" Тут как тряхнуло! В кабине пыль, все стрелки у приборов до упора. По приборам не определишь в каком положении самолет. Я смотрю - показатель скорости работает. Значит, я лечу вперед.

Отца мобилизовали на второй день войны, а в Одесском тубинституте, где работала мама, развернули военный госпиталь. Но в начале июля, когда положение под Одессой заметно осложнилась, администрация госпиталя разрешила желающим эвакуироваться.

Мама пошла в "Дом офицеров" и при взгляде на карту ее взгляд почему-то упал на Сталинград. Наверное, потому что этот город находился очень далеко от Одессы, и тогда даже и представить себе было невозможно, что немцы могут туда дойти... Поэтому мы поехали в Сталинград, хотя умные люди сразу уезжали в Ташкент или Самарканд.

И ведь меня самого чуть не съели... Это одна из самых примечательных историй о блокаде в нашей семье. Пока бабушка могла ходить, она носила меня у себя на спине, и в какой-то момент за нами повадилась ходить какая-то тетка, я так понимаю из нашего дома, и откровенно выжидала пока бабушка упадет, чтобы забрать меня и сожрать... Причем, насколько я понял, она ходила за нами не день, не два, а какое-то время, и я хоть и был совсем маленький, но отчетливо помню хищное выражение ее глаз...

Маленький паровоз "ОВ", как его ласково называли "овечка".  Он весь был обтянут броней, и всего четыре вагона, два впереди и два позади, тоже обшитые броней. В каждом из них была 76-мм пушка, но не обычная, а какая-то морская, скорострельная. Плюс еще были ручные пулеметы, и была счетверенная зенитная установка. И впереди еще были платформы со шпалами, рельсами и разными инструментами, на случай срочного ремонта.

На плацдарме было тяжело, вспоминаю такой эпизод: во всей траншее остался один, кончились патроны, лишь одна противотанковая граната была в моем распоряжении, немцы идут в атаку, так что последнюю гранату я бросил в бежавших немцев, когда они подошли до 30 метров. Повезло, граната была мгновенного разрыва, враг отступил, а некоторые немцы остались лежать на земле. После этого около часа дрожал я в окопе от сырости, от дождя и от неизвестности. Если бы немцы атаковали снова, то встречать их было нечем, но отступить я не имел права.

Знаете, когда я увидел перед собой танки, у меня была только одна мысль - если их не остановить, то нам все, хана будет. Так что я выпрыгнул из окопа и побежал к танку, но меня подвела забинтованная голова, видимо, танкисты меня заметили, пришлось залечь, но все-таки их пулемет короткой очередью прошил то место, которое я успел за долю секунды до стрельбы покинуть. Тут и танкисты, и я поняли, что мне удалось достичь так называемой "мертвой зоны", где из пулемета меня уже не достать.

Как мы готовились? Во-первых, учились преодолевать противотанковые рвы. Обычно полагалось использовать для этого фашины, но где их было взять в безлесной местности, поэтому нас учили так - скатываешься в ров, вбиваешь в противоположную стенку, по которой надо забраться, саперную лопатку, встаешь на нее, вбиваешь вторую, а первую вытаскиваешь, и так забираешься наверх. Во-вторых, учились мгновенно окапываться, надо было успеть зарыться в землю с головой за 20 секунд, учились до тех пор, пока не получалось уложиться в это время.

Меня определили на Центральный фронт, форму выдали, правда, не сразу, пришлось в гражданском походить, зато очень хорошую. Я все время была рядовой, только к концу войны присвоили звание лейтенанта. Мои задачи оказались следующие: привозят нам мешки с почтой, мы их расфасовываем, т.е. сортируем по номеру полевой почты военной части. Потом эти же мешки, но разложенные по полевым почтам, развозим на машинах. Распределялись мы прямо перед отправкой. И так я проработала всю войну.

Тогда начались тяжелые бои, немцы всегда шли в атаку при поддержке танков, бронетранспортеров, у них была высокая механизация. Вот танки представляли для нас самую большую опасность, потому что единственным средством борьбы с ними у курсантов имелись только бутылки с горючей смесью. Но в итоге мы научились пользоваться ими - надо было просто пропустить танки через окопы, а когда они уже уходили, то по корме бросить бутылку, и такая тактика принесла нам пользу, немцы вскоре почувствовали, что постоянно в атаках теряют танки.

Был и такой случай. Одному из взводов нашей части было приказано протянуть связь в один из пунктов, вот наши связисты начали орудовать, чтоб быстрее выполнить задание, вдруг увидели, что встречно им тянут связь немцы, а немцы увидели, что наши встречно им тянут. Прежде, те и другие, растерялись, а затем сообразили и быстро стали сматывать кабель, они свой, а наши свой. Перестрелки не было. Разошлись, как говорят, по своим местам.

К этой жути, только кажется, что можно привыкнуть... Каких только раненых пришлось увидеть... Лежит на земле тяжелораненый, окровавленный обрубок, ясно, что уже не жилец на этом свете, но еще дышит, еще в сознании, смотрит на тебя с мольбой, а что ты можешь сделать, если ранение смертельное... Оттащить в ближайшую воронку, перевязать, и, если возможно, облегчить боль, но жизнь ему не сохранить, его не спасти,... на твоих руках человек умирает...

Затем кавалерию стали объединять в корпуса. К концу войны появились конно-механизированные группы. А что это такое? Это кавалерийский корпус - до 50 тысяч лошадей и механизированный корпус - танки и пехота на автомобилях, зенитчики, "Катюши", минометные полки, приданная артиллерия и так далее. Это была махина, которая подчинялась только командующему фронтом. И представьте, что вся эта махина заходила в немецкие тылы. А командовал группой обязательно кавалерист, командир кавкорпуса, потому что если поручить командование танкисту, он кавалерию постоянно задвигать будет.

Ночь была темная, безлунная с плотной облачностью. Наземные ориентиры были едва различимы. Трудно было ориентироваться, а тут еще отказал радиокомпас. Я решил, что возьму чуть южнее, Выйду на Днепр, а уже по нему поднимусь к Орше, а там и аэродром. Так и получилось. Помогли и наземные службы - включили и вертикально поставили прожектор. Сели. Посмотрели - на правой плоскости было около 20-ти рваных пробоин. Хорошо, что остались неповрежденными топливные баки, и нам хватило горючего для возвращения на свой аэродром.

И вот 1-го или 2-го ноября мы начали строительство, ничего же нет, вода в Сиваше соленая, еще более соленая, чем везде, температура воды не больше 8-10 градусов, мы делали сваи и все для того, чтобы подготовить опоры моста, но ничего не получается, они уходят в Сиваш и все. Сколько не мучились, не получается, тогда пришла идея разобрать узкоколейку в Херсонской области, которая служила для перевозки огромной массы зерна колхозов, чтобы делать это не на машинах, а прямо по железной дороге, и через полобласти от элеваторов шла узкоколейка.

Перед рассветом восьмого дня пути я вышел к берегу большого озера, в которое впадала небольшая речка. По моим расчётам, за ней - наша территория. С трудом, по пояс в воде, перешёл речку. От холодной воды ноги потеряли чувствительность и подвижность. Я упал и уже больше не мог подняться. Долго лежал, набираясь сил, затем стал то перекатами, то по-пластунски, метров по 40-50, с передышками, перемещаться вперёд. Вот так ползком я оказался на нашем минном поле. Лежу я, смотрю - прямо на меня идут два наших солдата с винтовками.

Мы проскочили мост и бросились в атаку к подножью горы, и тут по нам ударила своя артиллерия. Поднимались вверх под непрерывным огнем, по крутому каменному склону, рукой камень заденешь, все сыпется. Крови там пролилось много, характерно было то, что немцы остервенело держались до последнего патрона и человека, весь бой на самой горе слился в сплошную рукопашную схватку. Я когда после взятия Сапун-горы попытался последовательно восстановить в памяти события штурма, то получилось, что только в двух рукопашных в этот день мне пришлось убить человек пятнадцать немцев...

Был даже такой случай, что мы не только сбили самолет, но и он упал недалеко. И хоть мы и сбили самолет, но допустили его очень близко. И командира Мельрута сняли с должности. Других награждают за сбитый самолет, а его сняли с работы. Знаете почему? Потому что слишком близко, сбили, еще бы немножко, и полетели бы бомбы в наши танки. Понимаете? Ведь наша задача была, не допустить их до того места где наши работают, танки чинят.

...Иногда ночами я не спал совсем, открывал глаза и видел этого мальчонку, его небольшую голову на длинной шее. Парнишка бежит к нам, шинель болтается на нём, видно, что бежать ему трудно, сапоги велики. Он хлюпает по грязи, а комроты орёт: - куда бежишь, сволочь! Куда, мать твою...

- А я вижу: он не сволочь! Он ещё ребёнок. Его взяли у матери и сразу на передовую. Здесь его гнали в атаку, а он ребёнок, он испугался! Он видел, как умирают ребята вокруг, и он испугался...

Очень страшно поднять людей в атаку, потому что в этот момент весь огонь противник сосредотачивает: и артиллерию, и пулеметы по переднему краю были распложены, чтоб не дать возможность подняться. Как только человек поднялся, встал в атаку, он теряется - больше уже ничего не остается, ему уже не страшно ни смерть, ничего, отключается, остается главная задача - пройти вперед, взять пункт, траншею, ворваться к противнику, либо окоп, укрытие, которое находится где-нибудь.